«Да вы не бойтесь, – решил упокоить меня водитель, – сейчас в горку с ветерком поедем. Тут как раз трасса раллийная проходит, я ее хорошо знаю – пару раз выигрывал на ней».
И с этими словами таксист начал прокачивать педальку газа до истошного рева из-под капота и проверять, как ходит вверх-вниз ручник.
За секунду до того, как мой совершенно обычный сочинский таксист с бешеными буксами и свистом рванул по серпантину на скорости 120 км/ч на вершину горы Ахун, я, совершенно ахуневший, успел крикнуть ему:
«Вы кто?»
«Раллийный гонщик я, призер Краснодарского края», – ответил он и вдавил педаль газа в пол.
Однако самый колоритный таксист встретился мне в Курске.
Мой поезд прибыл туда рано утром. Я взял такси на площади у вокзала.
Почти сразу нас остановил инспектор ДПС.
«Куда так рано? На рыбалку?» – спросил таксиста инспектор.
«Да не, жена с утра любви захотела, – сострил таксист, – а какая в моем возрасте любовь, меня укачивает. Вот я и сбежал побомбить от греха».
«Это правильно. Ишь чего захотела. Какая любовь с утра – мы ж не в Америке».
«Во-во, гомосеки».
«Счастливого пути».
Вот так они и поговорили – инспектор ДПС и мой таксист.
Логики в их диалоге было минимум.
Но оба остались довольны друг другом.
Мы поехали дальше.
«Вот брехун!» – вдруг в сердцах воскликнул таксист.
Я напрягся: может, я не точно назвал адрес.
«Володька брехун!!!» – словно прочитав мои мысли, уточнил водитель.
Ничего себе, думаю. А у них тут в Курске гнездо оппозиции.
«Мой приятель Володька брехун», – снова конкретизировал таксист в ответ на мои домыслы.
У таксистов вообще развит навык телепатии, я это не раз замечал.
«Понимаешь, сегодня ночью сильная гроза была, ливень. У меня теща на даче, надеюсь, ее затопило к ядреной фене. А Володька, дружок мой, тоже таксист, только сейчас на площади мне втирал, что у него на КЗТЗ даже не покапало. А вот оно, КЗТЗ, мы по нему едем, смотри, какие лужи. Ну, брехун, вот брехун. И чего зря горбатого лепить – денег-то не прибавится».
Прав был мой таксист. Глубоко копнул в русский характер.
Русского человека хлебом не корми – дай обмануть ближнего по мелочи.
Маленькая бесполезная ложь – есть в меню русского человека такой десерт.
С каждым годом эндорфинов в крови все меньше, ворчунов все больше. «Ворчун» – это такой гормон старости. Он белит сединой, копает траншеи морщин и выкорчевывает эндорфины.
В каждый мой день рождения у меня с мамой происходит один и тот же разговор. Много лет подряд. Она меня поздравляет и спрашивает, как настроение у именинника. Я говорю, что настроение хреновое, ведь мне уже 42 (к примеру), я еще ничего не успел сделать, а Высоцкий в 42 уже умер (на любой возраст найдутся соответствующие примеры: люди крайне нестабильные существа). В ответ матушка незамедлительно выдает текст про то, что, мол, при чем тут Высоцкий, вон, Пушкин и Маяковский в 37, да ладно они, Лермонтов аж в 27 (к счастью, она не знает про знаменитый рокерский «Клуб 27», в противном случае наш разговор растягивался бы на полдня), да что Лермонтов, Веневитинов – тот вообще в 21!
Фирменная тирада моей мамы. Согласно ее деформированной любовью ко мне логике список рано ушедших и все успевших гениев каким-то магическим образом должен был утешить меня, уже достаточно пожившего и еще ничего не успевшего.
Сорок лет – это рубеж. Линия Маннергейма. Рубикон.
Я уверен, что если уважающий себя интеллигентный человек к сорока не спился, не ушел в монастырь (или хотя бы не женился – вариант монастыря лайтс) и не запутался в самооценке, как алкоголик в брюках, то он зря гонял эритроциты по венам. Внутренний мир каждого уважающего себя интеллигентного человека к сорока должен быть сложен, как у школьницы статус «ВКонтакте».
После сорока я стал старой жопой. Причем внезапно.
В последний вечер тридцати девяти я был молодой жопой, а в первое утро сорока – уже безвозвратно старой. В моей голове принялся без остановки причмокивать какой-то неприятный дедулька. Фабрика негодования со всеми цехами осуждения молодых перешла на круглосуточный режим работы.
Допустим, идет по улице хипстер. Обычный такой, нормальный, в трусах на босу ногу. А у меня в мозгу уже крутится-вертится:
«Тьфу, сколько их развелось, бородачей! Как будто из Ясной Поляны сбежало сразу сотни три юных Львов Толстых. Бездельники! Дармоеды! Вот сейчас как подбегу к нему сзади с пустым листком бумажки и спрошу: «Простите, молодой человек, это не у вас повестка в военкомат выпала?»
Полный коллапс для пенсионной космогонии – это парочки, целующиеся в метро. Тут же в череп изнутри стучится дедушка-дятел:
«Что за мерзость! Давай, давай, выгрызи ей гланды. Мама вообще знает, что твой язык сейчас не у тебя во рту?»
Все биеннале отгремели – тянет к Шишкину в тенечек и к Поленову в ряску.
Партизанка-старость подкрадывается незаметно. Только успевай замечать первые седые ласточки.
Однажды на хоккейной площадке перед началом игры я перепутал два близких по смыслу слова. Вместо «давайте без фанатизма» я произнес «давайте без энтузиазма». Товарищи по команде посмотрели на меня и сказали:
