С досадой Винниченко захлопнул книгу и с отвращением покосился на остатки еды и пластиковые ванночки, сваленные на откидном столике. «Читать следует исключительно на голодный желудок!» – решил он про себя.
Поглядев в иллюминатор, он с волнением подумал о своей однокласснице, которая жила теперь в Москве. Они не виделись больше двадцати лет, но, судя по фото, Таня неплохо сохранилась. Мысли сладко запутывались в голове, и хотелось спать. Последнее, что вспыхнуло в мозгу Тараса Григорьевича: «Надо ей позвонить, когда прилечу. Непременно надо ей позвонить!»
Но он не позвонил, по прилёте уселся на заднее сидение «мерседеса», подачу которого организовали щедрые партнёры, и сказал водителю название гостиницы. Тот кивнул и, включив радио, тронулся.
– У нас сегодня первый снег выпал, – сообщил он, – а у вас?
– Рановато что-то в этом году, – отвечал Винниченко, – у нас пока нет.
– Растает, – философски заметил водитель.
Москва немедленно оглушила, ошеломила Тараса Григорьевича, залепила уши сладкой ватой попсы, полилась патокой легкомысленного удовольствия за воротник, расслабила, разнежила члены, обрадовала душу неожиданной истиной, что можно, оказывается, не трудиться и жить! Жить, ухватившись за особую московскую благодать, которая сама собою витает в московском воздухе, напевом призывным раздаётся в груди каждого москвича и провинциала, взлетевшего на автомобиле на мост и увидевшего справа глазированные кремлёвские башенки, а слева золотом сияющие купола Храма Христа Спасителя.
«Москва! Москва! – возносит хор певчих голоса свои в небо. – Многоглавая, многосисечная, как свинья, мать наша, Артемида Эфесская, выпростай из одёжек своих сосцы щедрые, накорми беспризорников!» «Эй, вон! – отвечает Москва. – Лови! Тебе! Тебе и тебе! И тебе ещё тоже! Этому дала, этому дала – всем дала! Ловите! Держите! Кому больше, кому меньше, но достанется всем! Не боись! Непременно достанется! Знай, лови только, губы подставляй да соси, сколько влезет!» Добра мать-Москва, щедра мать-Москва, не жалеет ни молока, ни мёду, ни киселя, ни сахару.
Слушая осанну Москве, Винниченко улыбался и засыпал, а засыпая, храпел, как нездоровый обрюзгший от сладострастия и пьянства мужик, но не слышал ни собственного храпа, не чувствовал несвежего своего дыхания, а, напротив, казался себе розовым чистым младенчиком, прикорнувшим у мамки под сиськой, надёжной, толстой и тёплой, как пуховое одеяло.
Проснулся он от звука пришедшего смс-сообщения. Прочитал: «Ты уже в Москве? Привет».
Сначала Винниченко решил, что сообщение от Тани, но потом увидел другое имя. Ну точно! Как же мог он забыть! За день до отлёта писал в «Аську» своей первой любви, соседке по лестничной площадке, которая давным-давно, когда оба они были ещё подростками, вместе с родителями переехала в Москву. «Очень даже ничего! – обрадовался Тарас Григорьевич. – Может, с ней что выгорит?»
Отправил ей: «Привет. Только что приземлился. Еду в гостиницу. Встретимся, пообедаем?» «Не знаю, – пришёл ответ, – у нас ремонт, мне надо дождаться рабочих. Созвонимся позднее».
– Ну и как хочешь, – равнодушно подумал он про себя.
А вечером, сидя в закрытом мужском клубе, утонув в облаках сигарного дыма, Винниченко забыл и про одноклассницу Таню, и про первую любовь, равно как и про свои намерения завести с кем-нибудь из них бурный командировочный роман на три дня, потому что роман, даже в примитивном своём виде, даже и на три дня, требовал труда, минимального эмоционального участия, ухаживания и общения, а в итоге сулил полнейшую неизвестность. В мужском же клубе по приемлемым ценам предлагали куда более профессиональные ласки, чем могли дать постаревшие, уставшие от работы и семейной жизни ровесницы.
На коленях у Тараса Григорьевича сидела молоденькая стриптизёрка, как успел он узнать, студентка медицинского института. По её словам, девушка не нуждалась, и работала исключительно потому, что «общение с состоявшимися мужчинами доставляло ей удовольствие».
– У нас закрытое заведение, – говорила она, – кто попало не ходит. Все люди интересные, с положением в обществе, с ними интересно общаться, интересно перенимать их богатый мужской опыт. Многому можно научиться!
Винниченко кивал и заказывал девушке ещё коктейль.
В приватной комнате она взяла его руку и положила себе на грудь. Тогда-то он внезапно и осознал, что отношение его к любви переменилось, что любовь для него, стареющего мужчины, – это не трепет сердца, не восторженный блеск глаз, не пылкие признания, а маленькая, пружинистая, торчком стоящая, полная нерастраченной энергии молодая грудь. И одноклассница Таня, и первая любовь стали рыхлыми, вялыми, сонными, жизнь уходила из них, как песок, тело обвисало складками, сморщивалось, сдувалось – они потухали. А стриптизёрка, наоборот, разгоралась и светила ярко, весело, как новая лампочка, в ней кровь била ключом, тренированные мышцы разворачивались, словно пружинки, а пирамидки грудей были тверды и одновременно эластичны, отталкивали и сопротивлялись давлению мужских рук.
