Саут-Сайд расцвел жемчужно-белым великолепием, мерцая на берегу озера подобно древнему Камелоту, отбрасывая солнечные блики позолоченными куполами Почетного Двора (как называли выстроенное в классическом стиле главное здание выставки). Команда художников и архитекторов, создавших «белый город», это изу-мительное сочетание корпоративной мощи и консьюмеризма, называла себя «величайшим собранием умов со времен Ренессанса». Но на самом деле, за исключением центральных, ключевых зданий, построенных из камня, весь комплекс был лишь иллюзией. Большинство зданий были временными сооружениями, выполненными из гипса, цемента и джутового волокна и выкрашенными в белый цвет. Критики называли их «разукрашенными ангарами», но даже самые ярые оппоненты в глубине души восхищались этим великолепием. Тысячи посетителей ежедневно проезжали по L-образной надземной железной дороге и сходили на станции Джексон-парк, откуда можно было пешком пройти через монохромный, футуристический «Павильон транспорта» Луиса Салливана, а затем объехать выставку по ее собственной электрической узкоколейке.
В парке Мидвэй-Плезанс посетители день и ночь могли веселиться в «Секторе развлечений», отделенном от выставочных павильонов, но составляющем важную часть общей концепции. Главным приключением была поездка на «чертовом колесе», построенном гениальным молодым инженером Джорджем Феррисом. Организационный комитет выставки долго искал что-нибудь, что затмило бы Эйфелеву башню, ставшую центральным элементом Парижской международной выставки в 1889 году. После нескольких месяцев бесплодных споров комитет согласился принять проект Ферриса с условием, что Джордж Феррис сам покроет затраты не только на планы и спецификации (которые обошлись в двадцать пять тысяч долларов), но и на постройку. Феррис и его команда трудились сутками напролет, невзирая на суровую чикагскую зиму. По окончании работ колесо обозрения триумфально вознеслось на высоту восемьдесят один метр, открывая пассажирам, заплатившим пятьдесят центов за поездку в одной из тридцати шести кабинок – каждая из которых вмещала до сорока человек, – вид на три различных штата. За девятнадцать недель, которые проработало это колесо обозрения, на нем прокатились почти полтора миллиона человек, и аттракцион стал гвоздем программы всей выставки. Судьба самого Ферриса сложилась трагически. Изнуренный сбором средств и строительством, он умер, одинокий и отчаявшийся, в больнице Питсбурга всего через три года после того, как его творение завоевало весь мир.
Помимо колеса обозрения Мидвэй-Плезанс предлагал и другие развлечения. Посетители могли посмотреть на шоу «Дикий Запад» от Билла Коди по прозвищу Буйвол или на выступление экзотической танцовщицы Фахреды Махзар, которая называла себя Маленькой Египтянкой и исполняла свой коронный «грязный» танец живота в наряде из многослойного полупрозрачного шифона, сквозь который, как отметил один восторженный репортер, «можно было разглядеть движение каждого мускула». Маленькая Египтянка не единственная щеголяла мышцами перед зрителями. Из своей европейской командировки, куда его направили для подбора военных оркестров для ярмарки, Флоренс Зигфелд-младший, уже тогда предугадывавший желания публики, привез знаменитого немецкого силача Юджина Сэндоу, который впоследствии стал основоположником современного культуризма. Фло заключил с ним продюсерский контракт и был организатором его выступлений на выставке. В начале представления Сэндоу, одетый лишь в леопардовую набедренную повязку и присыпанный белой пудрой, медленно поднимался из черной, обитой бархатом коробки, словно мускулистый античный бог. Некоторых дам зрелище потрясало настолько, что они падали в обморок, и даже Берта Палмер согласилась прикоснуться к каменным мускулам Сэндоу, которые она объявила «весьма впечатляющими».
За шесть месяцев, что длилась выставка, ни один высокопоставленный гость не обошел вниманием универмаг «Маршалл Филд», где Гарри Селфридж лично проводил экскурсии по магазину. Сам Филд на время визитов знаменитостей исчезал – он находил их столь же безвкусными, как и разговоры с прессой. Филд относился к журналистам с неприязнью и недоверием, в то время как Гарри понимал силу огласки и помогал репортерам как только мог. В газетах его описывали как «добродушного управляющего розничным отделом Маршалла Филда», и это описание подходило ему безупречно.
