Всякое поражение империи было крахом и для «непобедимого бога», поскольку подрывало веру в его помощь. Чтобы взять реванш, официальные власти, напуганные быстрым разрастанием христианства, со все возраставшей энергией поддерживали самого опасного соперника, какого только могли ему противопоставить. Армия оказалась единственной силой, которая устояла в этом всеобщем разгроме, и возведенные на престол легионами цезари неизбежно были вынуждены искать опоры в религии, распространенной главным образом среди солдат. В 274 г. Аврелиан, помимо мистерий тавроктонного бога, учредил щедро снабжаемый средствами общественный культ в честь «непобедимого Солнца». Диоклетиан, двор которого со всей его сложной иерархией, его раболепством перед властителем и с его толпой евнухов, являлся, по признанию современников, копией с царского двора Сасанидов, естественно, был склонен к принятию учений персидского происхождения, потакавших расцвету его деспотических задатков. Этот император и его соправители, встретившись в 307 г. в Карнунте, восстановили там храм небесного защитника возрожденной империи. Христиане не без некоторых видимых оснований даже сочли митраистское духовенство инициатором великих гонений, начатых Галерием[48]. Неотчетливо-монотеистическая гелиолатрия, похоже, готова была стать в Римской империи, как и в Иране, единой и нетерпимой религией государства. Именно под защитой Солнца войска Лициния выступали против Константина[49]. Победа этого последнего разрушила те надежды, которые внушала почитателям Солнца политика его предшественников. Хотя он никогда не подвергал преследованиям унаследованные его семьей старые верования и даже сам разделял их[50], но отношение к ним, как к признанному культу, сменилось лишь терпимостью. Преемники Константина проявляли к ним решительную враждебность. За скрытым недоверием последовало открытое гонение. Христианская политика не ограничивалась более высмеиванием легенд и ритуальной практики маздеистских мистерий, ни даже обвинением их в том, что их основателями были непримиримые враги Рима; она в полный голос заявила о тотальном разрушении идолопоклонничества[51], и ее призывы не замедлили обратиться в действие [52]. Когда один из ораторов заявлял, что при Константине никто не осмеливался созерцать восхода и заката Солнца, что даже крестьяне и моряки воздерживались от наблюдения светил и, трепеща, не отрывали взора от земли[53], эти высокопарные выражения можно считать преувеличенным отголоском тех опасений, которые переполняли в то время всех язычников.
Провозглашение императором Юлиана привело к внезапному перевороту. Философ, которого несла на троне галльская армия, с детства втайне поклонялся Гелиосу[54]. По его убеждению, этот бог охранил его и позволил избежать тех опасностей, которые угрожали ему в юности[55]; он верил, что божество облекло его священной миссией, и рассматривал себя в качестве его служителя или, скорее, его духовного сына[56]. Он посвятил этому небесному «царю» речь, в которой холодное теологическое рассуждение под влиянием его веры переходит местами в пламенный дифирамб[57], и до самого смертного часа он оставался верен своей пылкой приверженности к почитаемому им светилу [58].
Молодого правителя должна была привлечь к мистериям, в частности, его суеверная тяга ко всему сверхъестественному. Еще до своего вступления на престол, возможно, даже в юности, он был тайно посвящен в члены одного из митраистских сообществ философом Максимом Эфесским[59]. Посвятительные церемонии чрезвычайно глубоко задели его чувства. Отныне он считал, что находится под покровительством Митры как в этой жизни, так и в жизни иной[60]. Едва ему удалось скинуть с себя маску и открыто провозгласить себя язычником, он призвал к себе Максима и, разумеется, тогда прибегнул к совершению омовений и очистительных обрядов, совершавшихся при чрезвычайных обстоятельствах, для того, чтобы смыть всю нечистоту, которую принял на себя от крещения и христианского причастия[61]. Стоило ему взойти на трон, он поспешил ввести этот персидский культ в Константинополе, и даже во дворце устроил храм, в котором «постепенно посвящаемый и посвящавший сам», он участвовал со своим ближайшим окружением в оккультных церемониях[62]. Почти в то же самое время в Афинах были совершены первые тавроболии[63].
Члены секты магов поднимали голову по всей империи. В Александрии патриарх Григорий захотел построить церковь на развалинах митраистского храма, и это вызвало кровавый мятеж. Когда власти арестовали его, чернь вытащила его из тюрьмы и жестоко расправилась с ним 24 декабря 361 г., в канун дня рождения непобедимого бога[64]. Император удовольствовался лишь тем, что сделал городу Сераписа отеческое внушение[65].
