Да, онъ бы это спросилъ посл того, какъ я объяснилъ бы ему свои взгляды! Хе-хе, такую форму приняли бы въ его глазахъ мои взгляды. Ну, а я, не взирая на это, отвтилъ бы ему, какъ только умю лучше; я бы вошелъ въ свой фарватеръ и отвтилъ бы: великихъ людей цлый легіонъ, слышите, что я говорю? Ихъ цлый легіонъ! Но людей величайшихъ нтъ, или ихъ немного. Видите ли, это разница. Вскор каждая община будетъ имть своего великаго человка, но величайшій человкъ родится, быть можетъ, не каждое тысячелтіе. Подъ "великимъ человкомъ" свтъ подразумваетъ просто талантъ, геній, а, Боже ты мой, геній — это такое общедоступное понятіе: столько-то фунтовъ бифштекса въ день даютъ генія въ третьей, четвертой, пятой, десятой степени. Геній въ общепринятомъ смысл есть только человкъ a propos; передъ нимъ останавливаются, но не содрогаются всмъ существомъ своимъ въ его присутствіи. Представьте себ, что въ прекрасный зимній звздный вечеръ вы стоите въ обсерваторіи и смотрите въ окно на созвздіе Оріона. И вотъ вы слышите, что Форнлей говоритъ: добрый вечеръ, добрый вечеръ! Вы оглядываетесь; Форнлей низко кланяется; великій человкъ переступилъ порогъ, геній, господинъ, сидвшій тогда въ лож. И, не правда ли, вы слегка усмхнетесь про себя и снова повернетесь къ Оріону. Это случалось со мною… Поняли вы меня? Я хочу сказать: вмсто того, чтобы восхищаться обыкновенными великими людьми, изъ-за благоговнія передъ которыми люди подталкиваютъ другъ друга въ бокъ, вмсто этого меня влечетъ къ тмъ невдомымъ геніямъ, къ тмъ юношамь, которые умираютъ въ школьные годы, потому что душа разрываетъ ихъ оболочку; къ тмъ нжнымъ, мерцающимъ свтлячкамъ, которыхъ нужно встртить на своемъ пути, пока они живы, чтобы имть понятіе о томъ, что они существовали. Вотъ какого рода вкусъ у меня. Но, какъ бы то ни было, я говорю: высокій геній слдуетъ отличать отъ высочайшаго, и высочайшее нужно цнить высоко, чтобы оно не утонуло вх будничности, въ пролетаріат геніевъ; всеобъемлющаго духа, неслыханно-прекраснаго, драгоцннаго какъ золотая руда, я бы хотлъ видть на подобающемъ мст; дайте мн высшее выраженіе человка, приведите меня въ изумленіе, затмите обыкновенныхъ геніевъ, найдите высшую мру, полную до верха: "полномрную" высоту духа…
На это юный Ойенъ скажетъ, да, я знаю его, онъ скажетъ: — Право, это все теоріи и парадоксы.
Но я не въ силахъ признать, что это только теоріи; нтъ, не въ силахъ; помоги мн, Боже: какъ злополучна разница въ моихъ взглядахъ съ иными. Моя ли это вина. то-есть я ли лично виноватъ въ этомъ? Я не здшній, я переселенецъ изъ другого міра, я — навязчивая идея Божества, называйте меня, какъ хотите.
Съ возрастающей горячностью: — Я говорю вамъ: меня не трогаетъ то, какъ вы меня зовете; я все-таки не сдаюсь, нтъ, ни за что на свт! Я стискиваю зубы, и сердце мое ожесточается, потому что я правъ! Я буду стоять одинъ, одинъ какъ перстъ, передъ всмъ человчествомъ и все-таки не сдамся! Я знаю, что знаю, и въ сердц своемъ я правъ! Иногда въ нкоторыя мгновенья я смутно постигаю взаимную связь всего. Что-то еще я долженъ былъ прибавить къ этому, но я забылъ; я не спускаю паруса: я хочу уничтожить вс ваши глупыя понятія о великомъ человк. Юный Ойенъ утверждаетъ, что убжденія мои теоретичны, ну, и по боку его! Я выскажу другое, еще лучшее, потому что я ни передъ чмъ не отступаю. И я говорю: погодите-ка, я увренъ, что могу сказать нчто даже лучшее, ибо сердце мое полно истины! Я говорю: я умренно цню великаго человка, сидвшаго въ лож, и смюсь надъ нимъ, ибо онъ — глупецъ и шутъ для моего сердца: губы мои презрительно сжимаются, когда я вижу его надутую грудь и побдоносную физіономію. Разв великій человкъ самъ завоевалъ свой геній? Разв онъ не родился вмст съ нимъ? Изъ-за чего же въ такомъ случа кричать ему ура?
А юный Ойенъ спрашиваетъ: — Но вдь вы же сами хотите поставить полномрную высоту духа на подобающее мсто, вдь вы преклоняетесь передъ высшимъ выраженіемъ духа человческаго, хотя и этотъ Духъ вашъ не самъ же завоевалъ свои геній?
