Да, она подозревала о ее существовании – конечно, Ким говорил и об этом, - но бутон все это время крепко спал. И Тайра была бы совсем не прочь, если бы он проспал всю оставшуюся жизнь, а не раскрыл вдруг лепестки, не выпустил длинные нити и не потянулся бы в направлении чужого (почти) человека.
А он потянулся.
И она с ужасом и почти воочию созерцала эти длинные, ищущие Стива нити. Они хотели дотянуться до него, обнять, вплестись, закутать его всего, согреться лаской и теплом, вжиться в тонкие тела другого человека. Но ужас заключался даже не в этом – наверное, она сумеет обуздать этот новый для себя вид жажды, - но в другом. Она, Тайра, вдруг всеми фибрами захотела ощутить подобное от Стива – его жажду, его нужду, его объятия. Захотела увидеть, как он проникает в ее тело – во все тела одновременно – и наполняет, даже переполняет их собой, как они начинают жить, дышать в едином ритме.
- Что это, Ким? Что со мной? Подскажи, что?..
И она вновь и вновь кружила по темной спальне, смотрела на постель и никак не могла заставить себя лечь в нее. Боялась, что если закроет глаза и погрузится в дрему, то окончательно утратит контроль, и тогда бутон – тот самый, что сосредоточен внизу живота – в месте женского начала – распустится окончательно и потянется сквозь пространство к доктору.
- Что со мной, Учитель? Зачем я тянусь к мужчине? Почему не могу усмирить саму себя?
В окно ласково и снисходительно заглядывала дымчатая луна; плыли по бархатному небу тучи. Спустя сорок минут Тайра, наконец, перестала трогать губы, поднялась с пола и забралась в кровать. Пошевелила пальцами ног, закутала их в мягкую ткань-домик, натянула одеяло до подбородка и пообещала самой себе:
- Я справлюсь. Это временно. Завтра уже уйдет… Это всего лишь что-то новое, подумаешь?
Так ведь?
Так.
Уже утром все будет в порядке. Стивену, конечно, не следовало так делать, но зато она узнала о себе много нового, осталось только обрести над этим контроль. Она сможет, делов-то.
По крайней мере, когда смыкались веки, ей казалось именно так.
*****
