Один из них как раз подошел к концу, и копатели вновь принялись за работу. До самого погребенного добраться еще не удалось, однако первые находки уже подтверждали записи Феннера – найденные в кургане украшения отличались редкой красотой и были результатом филигранной работы. Необычный облик находок, выполненных в непривычной и своеобразной манере, требовал тщательного изучения.
– Кажется, добрались! – сообщил Эдвард Ирвин, когда очередное движение лопаты вдруг обнажило желтоватую кость.
Вскоре погребенный был явлен миру, и все столпились вокруг, обозревая находку. То был скелет, принадлежавший, по всей видимости, мужчине достаточно крупного роста и телосложения. Плоть давным-давно истлела, оставив лишь голый костяк. Впрочем, он был относительно голым – руки и ноги покойного покрывали многочисленные браслеты, а на шее красовалось массивное ожерелье. Кем бы он ни был при жизни, его положение в обществе явно было весьма и весьма значительным – вполне возможно, действительно каким-нибудь «великим шаманом», как его назвали в разговоре с Феннером индейцы.
– Здоровенный какой, – протянул Эд, присаживаясь на корточки, чтобы изучить скелет получше. – В нем, кажется, метра два было, не меньше…
И вот тогда-то это произошло. Зной этого раскаленного добела дня, казалось, вдруг собрался в одной точке где-то внутри черепной коробки Ирвина, и тот ощутил, словно там, в его мозгу копошится незримый, но злонамеренный склизкий червь, чьи движения причиняли почти что физическую боль. Эдвард замер. По спине медленно прокатилась капля горячего пота. Он молил, чтобы неожиданное вторжение оказалось лишь сном… но сон этот не спешил прекращаться. Червь, чем бы он ни был на самом деле, на миг замер, точно подражая самому археологу. А потом вспыхнул, расширяясь, заполняя собой все и принося за собой шквал воспоминаний, мыслей, чувств…
Дальше была темнота.
Тьма…
Что люди знают о тьме?
Знают ли они, насколько богата красками она может быть? Когда мельчайшие оттенки, полутона сумрака очерчивают все вокруг с ясностью, на которую не способен солнечный свет…
Ты пробираешься сквозь колючий густой кустарник, ощущая, как его шипы рассекают твою кожу, украшая тело кровавыми рунами. Острия вспарывают ее во множестве мест, наполняя тебя сладостной болью. Ты обожаешь это чувство. И ненавидишь его.
Кустарник заканчивается, оставив тебе на память причудливую сеть алых рисунков. Он тоже запомнит тебя: кровь пропитывает шипы, втягивается внутрь, вступает в сложный круговорот внутри растения, которое наполовину скрыто под землей, – если присмотреться, можно различить призрачные корни в сумраке земли. Тебя удивляет это ощущение – видеть подземные корни оставшегося за спиной куста, – но ты быстро забываешь о нем. Это совершенно неважно.
Впереди, всего в паре шагов, лежит труп. Это женщина. Или, вернее, когда-то это было женщиной. Тело, изувеченное, наполовину обглоданное, лежит в бурой луже крови и фекалий. Дурманящий аромат кружит голову, рот наполняется слюной, но ты отмахиваешься от голода и идешь дальше, надеясь отыскать что-нибудь посвежее.
Шаг, другой, третий… Под ногами хлюпает грязь, периферическое зрение то и дело замечает лежащие тут и там тела. Теперь ты начинаешь вспоминать, как они тут оказались, почему умерли, чьи зубы и руки рвали их на части. Эти воспоминания наполняют тебя смутным удовлетворением пополам с гневом. Ты до сих пор помнишь жгучую ярость, с которой бросался на них, терзающую нутро ненависть… Да, ненависть, верно. Ты вдруг понимаешь, что тьма и ненависть суть одно. Одно проникает в другое, смешивается, становится целым, делая видимым незримое и возможным немыслимое…
Грязь хлюпает под ногами, и тогда твоих ноздрей касается запах. Новый запах, неожиданный в этом месте. Жизнь. Здесь есть что-то живое. Или – немыслимая удача – кто-то живой. Ты поворачиваешься на запах – в самом деле, так. Там горят огни, силясь разогнать мрак, но на деле лишь дополняя его новыми оттенками. Ты идешь на свет, не заботясь, что тебя заметят, – в любом случае им нечего тебе противопоставить.
