– Софья Михайловна – жена моего пациента. Пациент совершенно асоциальный, ничего святого. Детей собственных третирует, соседям житья не дает. Софья Михайловна выдернула меня звонком на мобильник из соседнего зала, где я душевно играл в блек-джек. Я пытался донести до нее, что я занят, но Софья Михайловна сообщила, что она уже подъехала на Скаковую, ибо вся Москва в курсе, как я чаще всего провожу вечера. Верный врачебному долгу, я прервал игру, ибо Софья Михайловна пыталась меня шантажировать самоубийством. Сказала, что муж отобрал у нее деньги, собранные родительским комитетом на подарок учителю по случаю первого сентября. Софья Михайловна хотела, чтобы я уговорил мерзавца деньги вернуть. Я вышел из клуба и позвонил пациенту, и тот мне поведал, что деньги родительского комитета он прокутил. Как только Софья Михайловна узнала, что денег нет, сразу и бросилась под машину. Так-то, господа.
– Много денег было?
– Сто двадцать тысяч.
– Бог ты мой! Есть о чем говорить, – фыркнула бедрастая Наталья, выразительно глядя на потного громилу.
Тот, кряхтя, вынул бумажник из кармана брюк и отделил от толстой пачки небольшую стопку пятитысячных купюр.
Дядя проворно перехватил протянутые мне деньги, проговорив:
– Софья Михайловна не в себе, у меня сохраннее будут.
И, пересчитав, добавил:
– В соседнем зале пиджак оставил, пойду, заберу.
После чего покинул «комнату отдыха».
Я приняла вертикальное положение, сев на диване, огляделась по сторонам и поняла, что больше всего на свете хотела бы провалиться сквозь землю. Все, без исключения, взгляды были устремлены на меня.
– Господи, да неужели из-за денег можно вот так вот – шагнуть под машину? – не сводя с меня осуждающего взора, протянула немолодая дама в белом, в пол, платье.
– Да уж, полная глупость, – подхватил рыжеволосый молодой человек в умопомрачительной рубашке поло.
– Я за день полмиллиона могу в покер спустить, что же теперь, с жизнью прощаться, – усмехнулся тепло одетый старичок на соседнем диване. И наставительно произнес: – Вы уж, голубушка, больше так не поступайте.
– А что вы, Софья Михайловна, от своего психического не уйдете? – осведомилась Наталья. – Так сильно любите?
– Правильно делает, что не уходит. У детей должен быть отец, – строго заметила дама в белом.
– Вот этого не надо! – повысила голос крутобедрая Наталья, по-босяцки растягивая слова и мигом утрачивая напускной лоск. Я сразу представила себе дымящую заводскими трубами рабочую окраину, на которой взрастили эту дикую розу. – Лучше вообще без отца, чем с отцом-придурком. У меня отец был такой урод, каких поискать. Мамка всю свою жизнь с алкашом мучилась, а я выросла и решила вопрос одним махом – упекла папашку в дурдом.
– Наточка, ты не права, – неожиданно высоким голосом поправил громила, вытирая платком бесконечно потеющий лоб. – Не в дурдом, а в загородный пансионат с замечательным уходом.
– Была я, Кирюша, в этом пансионате, насмотрелась и на бегающих по лесу сумасшедших стариков в одних подштанниках, и на замечательный уход, – отмахнулась Наталья.
И, обращаясь ко мне, по-простому уточнила:
– Твой-то пьет? Или наркоман?
– Да вроде ни то ни другое.
– Значит, шизофреник, – удовлетворенно проговорила Наталья. – Ты не жалей его, подруга. Сдавай в психушку. Я Карлинского давно знаю, Георгиевич – человек хороший. Денег ему дай – только не жмотись, – и до конца жизни твоего урода из дурки не выпустит.
– Вы ошибаетесь, уважаемая Наталья Николаевна, – проговорил незаметно вернувшийся дядя, на ходу натягивая льняной пиджак. – У нас в стране такие вещи не проходят. Положить в стационар можно только с согласия больного. Или тогда, когда пациент представляет опасность для себя или для окружающих. А это случается далеко не так часто, как принято считать. Пойдемте, Софья Михайловна, я провожу вас.
Он подхватил меня под руку и вывел из комнаты отдыха.
Когда мы вышли на улицу, Карлинский вынул из кармана благородного вида часы на ремне жженой кожи, пристроил на запястье и с благодарностью взглянул на меня.
– Спасибо, родная. Без тебя не получилось бы выкупить, а этими часами я очень дорожу.
– Всегда пожалуйста, – буркнула я.
Он снова посмотрел на меня, теперь уже ледяным взглядом, и сухо обмолвился:
– Пойдем в машину, надо поговорить.
Закурив, Карлинский увлек меня к двухместному «БМВ», на ходу приступив с допросу.
– Почему не сопротивлялась, когда я тебя толкнул?
Я даже оторопела. Не доходя пару метров до авто, остановилась под фонарем и во все глаза уставилась на него.
– А как я могла вам сопротивляться? – едва не плача, прошептала я. – Вы же сильнее, и вы мужчина.
Дядя остановился и, сдернув с моего плеча сумочку, раскрыл и принялся в ней рыться. Я хотела, было, возмутиться, но не посмела.
Между тем Карлинский вытащил железную расческу с длинной ручкой-хвостиком, «паркер» с золотым пером и маникюрный набор. Все свои находки он сунул мне под нос и процедил сквозь зубы:
