— Нет, ничего не нужно. — Голос Кати звучал уверенно и радостно.
— Ну-с, ладно…
Есть ли жизнь на иных планетах, нет ли, но среди людей всегда будут такие, которые очень хотят, чтобы Вселенная кишела цивилизациями и была полна Разума. И возможно, те, кто этого не хочет, кому это безразлично, не всё поняли в жизни земной.
Поддерживая Катю под руку, Иван Петрович помог ей спуститься с невысокого крыльца и сесть в машину. Голые ветви деревьев едва прочерчивались на затянутом облаками осеннем небе. Темноту больничного парка робко нарушали лишь желтые квадраты освещенных окон. Не включая фар, Левин осторожно вывел машину на главную аллею, потом включил ближний свет и дал газ. Через город они проехали в полном молчании. Когда последние строения остались позади и лишь кусок освещенного асфальта перед машиной приковывал их внимание, Катя сказала:
— Погода как в тот вечер.
— Только мы ни от кого не удираем, — усмехнулся Иван Петрович и закончил любимым вопросиком: — Не так ли?
Катя рассмеялась. Как и накануне, она находилась в возбужденно-приподнятом состоянии.
— Вы верно восстановили происшествие, Иван Петрович. Можно подумать, что вы ревнуете.
— Это не исключено. Знаете, в детстве мы так ревнуем хорошеньких девочек к недостойным, на наш взгляд, мальчишкам.
Она продолжала тихо смеяться.
— Осторожно, сейчас тот поворот.
— Тогда вечером в реанимационной приемного покоя вы произнесли "крутой поворот". Как в известной пьесе. Помните?
— Да? Не помню.
— Вы ведь снова будете внедряться?
— Обязательно.
Обдавая отраженным шумом, пронеслись мимо какие-то темные строения. Свет фар выхватывал две черные стены леса по краям шоссе.
— Я хотел бы услышать о вас. И помогать, чем смогу.
Левин не мог уже представить свою жизнь без этого.
— Спасибо, Иван Петрович. Только случиться это может, не скоро.
— Вы хотите сказать, что я могу и не дожить до этого?
— Просто поиск объекта внедрения должен быть очень тщательным. Нам нельзя снова просчитаться.
— Жаль, если долго. Я привык к вам… — И поспешно добавил, словно разъясняя: — К нашим разговорам, к мыслям о вас, почему-то очень близких мне существах… — И спокойнее продолжал после паузы: — Иногда я думаю, что человечеству, мающемуся неудовлетворенностью, необходимо всеобщее и стойкое увлечение чем-нибудь значительным, действительно очень важным. Человек без решения больших и трудных задач деградирует. Все те же эмоции. У людей есть очень глубокое чувство — честолюбие. Наверно, каждый должен как-то реализовать его. И чем больше людей получит такую возможность, тем меньше будет неудовлетворенных и больше счастливых. Именно это наблюдалось в тяжелейшие годы нашей революции: малограмотный народ, в голод, среди смерти, косившей тысячами, преодолел войну, интервенцию, разруху…
— А вы?
— Хм. Я — хирург. "Дело верно, когда под ним струится кровь". Каждая задача — наиважнейшая… Но знаете, мне кажется, что только сейчас во мне пробудилось тщеславие, в котором, однако, главное — не наружное, видимое, а внутреннее возвышение. — Левин нервно усмехнулся. — Вы сделали меня лучше, что ли, моложе…
Некоторое время ехали молча. Потом Катя, повернув к Левину лицо, спросила:
— Вы привыкли к Кате?
— Наверное.
— Это серьезно?
Он снова усмехнулся:
— Скорее смешно.
— Вы сами не знаете, какой вы славный, Иван Петрович.
В ее голосе сейчас он не уловил ничего, кроме земной женской теплоты, и сказал, будто шутя:
— Как вы это можете оценить, Великий Разум?
— Я в этой оболочке не один год — обратная связь! — так же шутя ответила Катя.
Опять довольно долго ехали молча, потом Катя сказала:
— На сороковом километре свернете направо, там будет дорога.
— А, я знаю ее. Там отличные грибные места.
Старый мотор чихал и кашлял от напряжения на давно не грейдерованном проселке.
— Приехали, — наконец сказала Катя. — Вот здесь, где дорогу пересекает линия высоковольтной передачи.
Левин остановил машину, выключил свет. Темнота навалилась на них, а потом стала медленно отступать. Лес поодаль стоял черной стеной, и синела над ним полоса чистого неба.
— Ну вот и все, — тихо сказал Левин. — Что еще требуется от меня?
— Больше ничего. Спасибо. — Катя пожала его руку, все еще лежавшую на руле.
Утопая по щиколотки в жидкой грязи, он обошел машину и помог Кате выйти.
— Можно мне проводить вас?
— Идемте.
Метрах в трехстах от дороги, в старом обвалившемся окопчике, прикрытый, как показалось Левину, дерном, лежал какой-то круглый, не очень большой предмет.
— Вам лучше отойти, Иван Петрович. Еще раз спасибо. Прощайте.
— До свидания…
Они пожали друг другу руки, и Левин отошел на десяток шагов. Катя встала на колени в окопчике рядом с едва различимым с того места, где стоял Левин, предметом, привалилась к брустверу и замерла. Потом Левину показалось, будто серая тень прошла по Катиному лбу. Лицо ее довольно отчетливо белело в полумраке. Он напряженно вглядывался в лежащее на земле тело… Иван Петрович судорожно смежил веки. И в этот момент воздух словно бы качнулся. Показавшийся Левину незнакомым срывающийся голос закричал:
— Катастрофа! Катастрофа-а!..
