Пока я размышляла о необычайной психологии народа, придумавшего "тшед" и другие странные обычаи, вечерняя мгла спустилась на ясное зеркало озера. Сказочная процессия освещенных луной облаков поплыла вдоль близких вершин, наступая, окружая меня туманными призраками. Один из них устремился вперед по внезапно брошенной на темную воду сияющей дорожке, словно по ковру. Прозрачный гигант с двумя звездами вместо глаз махнул мне длинной, выступающей из широкого рукава рукой. Зовет ли он меня? Гонит ли? Я колебалась… Тогда он приблизился – такой настоящий, такой живой, что, желая рассеять иллюзию, я невольно закрыла глаза. Я почувствовала, что меня окутывают складки мягкого плаща, что мою плоть пронизывает летучая его ткань, замораживая кровь в жилах…
Какие только видения не грезятся детям этой зачарованной пустыни, выросшим в суеверии послушникам, когда духовные отцы оставляют их в ночи, один-на-один с болезненно возбужденным воображением от ужасов совершаемого обряда. Сколько раз среди завываний бури, проносящейся по высоким плоскогорьям, слышали они отвечающие на их призывы голоса, и дрожали от страха, одинокие в своих маленьких палатках, за тридевять земель от человека.
Я прекрасно представляла себе ужас, испытываемый учениками, отправляющими обряд "тшед". Однако все, что о нем рассказывали, казалось мне сильно преувеличенным. Я недоверчиво улыбалась, слушая описания несчастий. Но по мере того, как мое пребывание в Тибете затягивалось, мне стали известны факты, заставившие меня изменить мнение. Вот один из них.
В то время наш лагерь был разбит в огромной поросшей травами пустыне, именуемой в Тибете Чанг-Тханг. Неподалеку стояли три черные палатки пастухов, перегонявших летом свои стада на высокогорные пастбища. Случайность – удобное слово для обозначения неведомых для нас причин – привела меня к ним, когда я как-то бродила в поисках масла. "Докпа" (пастухи) оказались славными людьми. Они, по-видимому, ничего не имели против соседства женщины-ламы (жетсюн кушог), к тому же платившей за все покупки "белыми деньгами".* (* Тибетское выражение, обозначающее, что речь идет не об обмене товара на товар, а о плате серебром в монетах или в слитках. – Прим.авт.)
Они предложили пасти наших лошадей и мулов вместе со своим скотом, что избавляло моих слуг от многих обязанностей. Я решила дать слугам и животным неделю отдыха.
Через два часа по прибытии я уже получила исчерпывающие сведения об этой местности. Впрочем, рассказывать о ней почти нечего. Во все четыре стороны света под сияющим небом раскинулась необъятная травяная степь. Все же в этой пустыне существовало нечто, достойное внимания. Один лама, живший постоянно где-то севернее, среди монгольских племен, расположился на лето в пещере недалеко от нашего лагеря. Ему прислуживали двое трапа, его ученики. Их работа обычно ограничивалась приготовлением чая, и большую часть своего времени они посвящали религиозным упражнениям. По ночам монахи бродили по пустыне и до пастухов доносились звуки "дамари" (тамбурина) и "канглинга", сопровождающие ночные священнодействия в ближних горах.
Их учитель, Рабджомс Гиатсо, с самого своего прихода, т.е. уже три месяца не выходил из пещеры. Из этих сведений можно было заключить, что учитель совершает дубтхаб или какие-нибудь другие магические обряды. На рассвете следующего дня я решила посетить пещеру. Мне хотелось придти туда, пока трапа были еще заняты в своей палатке утренними молитвами. Я надеялась обмануть их бдительность и застать ламу врасплох. Должна сознаться, мои действия нарушали правила тибетского этикета, обязательного по отношению к ламам. Но я не знала привычек Рабджомса Гиатсо и боялась, что он откажется меня принять, если ему доложат о моем приходе.
Докпа объяснили мне дорогу очень хорошо. Я сразу нашла пещеру на середине горного склона, переходившего в долину, пересеченную мирно журчащим ручейком. Небольшая стена, сложенная из камней, пучков травы, глины и завеса из шкур яков скрывали доисторическое жилище ламы и его самого от нескромных взглядов случайных прохожих.
Моя стратегия не имела успеха. На горе, на полпути к пещере, мне преградил дорогу скелетообразный субъект с всклокоченной шевелюрой, облаченный в лохмотья, когда-то бывшие одеянием отшельника. Мне с трудом удалось убедить его попросить учителя аудиенции для меня. Он принес вежливый, но отрицательный ответ: Рабджомс Гиатсо сейчас не может меня видеть, но если я приду через две недели, он охотно меня примет. Стоит ли ради беседы с ламой оставаться здесь дольше, чем я предполагала? Не желая брать на себя никаких обязательств, я попросила только передать, что, может быть, еще вернусь, но пока в этом не уверена.
