Полное описание таинства «тшед» заняло бы здесь слишком много места: оно содержит длинные подготовительные заклинания. Произнося их, священнодействующий «попирает ногами» все виды человеческих страстей и распинает свое самолюбие. Но главная часть обряда состоит в пиршестве. Вкратце весь сценарий его можно изобразить следующим образом: священнодействующий трубит в канглинг,[27] приглашая демонов на пир. Он воображает[28] божество женского пола, олицетворяющее собственную его волю. Этот образ его воли устремляется из его головы, через макушку с саблей в руке. Одним быстрым взмахом она отрубает ему голову, затем, в то время как со всех сторон в ожидании лакомства и угощения слетаются стаи вампиров, она отсекает от тела руки и ноги, сдирает с туловища кожу и вспарывает живот. Из живота вываливаются внутренности, ручьями течет кровь, а омерзительные гости раздирают, грызут и смачно чавкают. Между тем священнодействующий монах сам натравливает их на добычу следующими ритуальными заклинаниями: «На протяжении беспредельного ряда веков, в процессе повторяющихся существований, я заимствовал у бесчисленных существ за счет их благоденствия и их жизней мою пищу, мою одежду и всевозможные блага, чтобы содержать свое тело в добром здравии, в радости и защищать его от смерти. Нынче я плачу долги, предлагая на истребление свое тело, которое я так любил, холил и лелеял. Я отдаю свою плоть алчущим, кровь — жаждущим, свою кожу — тем, кто наг, кости свои — на костер для тех, кто страдает от холода. Я отдаю свое счастье несчастным, свое дыхание жизни — умирающим… Бесчестье да падет на мою голову, если я устрашусь принести эту жертву. Позор всем, кто не осмелится принять ее».
Это действие трагедии именуется «красное пиршество». За ним следует «черное пиршество». Мистическое значение последнего открывается только ученикам, удостоенным высшей степени посвящения.
Видения дьявольского красного шабаша рассеиваются, хохот и визг вампиров смолкает. Мрачную оргию сменяет абсолютное одиночество. Глубокое молчание и непроглядная тьма окутывают подвижника. Состояние дикого возбуждения постепенно стихает.
Теперь монах должен представить себе, будто от него осталась маленькая кучка обуглившихся останков, плавающая на поверхности озера грязи — грязи от нечистых помыслов и дурных дел, запятнавших его духовную сущность на протяжении неисчислимого ряда существований, начало которых затеряно во тьме времен.
Нужно, чтобы он понял, что идея самопожертвования, охватившая его, — только иллюзия, родившаяся из слепой гордыни, не имеющая под собой почвы. В действительности, он ничего не может дать, потому что он сам ничто.
Молчаливый отказ аскета, отрицающего горделивое опьянение идеей самопожертвования, кладет конец ритуалу.
Некоторые ламы отправляются в путь, чтобы совершить «тшед» у 108 озер, 108 кладбищ, 108 лесов и т. д. Целые годы посвящают они этому обряду не только в Тибете, но и в Непале, в некоторых районах Индии и Китая.
Другие же удаляются от людей, для ежедневного совершения «тшеда» в течение более или менее долгого времени, меняя каждый раз место, которое паломник выбирает, бросая камень из пращи. Прежде чем раскрутить веревку, он кружится на месте с закрытыми глазами до потери ориентации. Он смотрит только, куда упадет камень, выпущенный из пращи.
Некоторые ламы пользуются пращой, чтобы обозначить направление, куда идти. Например, бросая камень на рассвете, они будут брести весь день в направлении падения камня, по горам, пока хватит сил. В сумерках они остановятся и совершат «тшед» на следующую ночь.
Этот ритуал имеет притягательную силу, которую невозможно описать, особенно, если не знаешь той атмосферы, в которой он был задуман.
Как и другие, я была странно очарована суровыми символами ночного Тибета.
Впервые отправившись в одиночку в это странное паломничество, я остановилась у прозрачного озера, заключенного между каменистыми берегами. Пустынный пейзаж дышал равнодушием, он не давал ощущения ни страха, ни безопасности, ни радости, ни грусти. Казалось, будто все потонуло в пучине бесконечного безразличия.
Пока я размышляла о необычайной психологии народа, придумавшего «тшед» и другие странные обычаи, вечерняя мгла спустилась на ясное зеркало озера. Сказочная процессия освещенных луной облаков поплыла вдоль близких вершин, наступая, окружая меня туманными призраками. Один из них устремился вперед по внезапно брошенной на темную воду сияющей дорожке, словно по ковру. Прозрачный гигант с двумя звездами вместо глаз махнул мне длинной, выступающей из широкого рукава рукой. Зовет ли он меня? Гонит ли? Я колебалась… Тогда он приблизился — такой настоящий, такой живой, что, желая рассеять иллюзию, я невольно закрыла глаза. Я почувствовала, что меня окутывают складки мягкого плаща, что мою плоть пронизывает летучая его ткань, замораживая кровь в жилах…
