По крайней мере, мне никогда не приходилось слышать, чтобы какой-нибудь отшельник или тсхам-па жаловался на свое одиночество, даже в самом начале затворничества. Обыкновенно вкусившие сладость одиночества бывают уже не в состоянии снова привыкнуть к жизни в населенной местности и поддерживать отношения со своими ближними. Даже вне связи с религиозными доктринами или соображениями аналогичного порядка, жизнь отшельника не лишена очарования. Когда отшельник закрывает дверь тсхам-кханга или же, созерцая с вышины своей орлиной обители снег, падающий внизу в долине, представляет себе, что этот снег завалит на много месяцев все доступы к его хижине, он испытывает чувство сладостного блаженства. Но нужно пережить все это самому, чтобы понять всю привлекательность подобного существования.
Упражнения, выполняемые затворником во мраке тсхам-кханга очень разнообразны и слишком многочисленны, чтобы кто-нибудь мог сделать полный их перечень. Очевидно, нет на свете человека, изучившего все существующие их разновидности. В тибетской мистической литературе встречаются более или менее подробные описания только некоторых из упражнений. Но в большинстве таких описаний много недомолвок. В них намеренно умалчивается о наиболее интересных для нас моментах смысле и цели упражнений. Исчерпывающие сведения можно получить только от учителя, хранящего учения устного предания. При этом ни в коем случае нельзя удовлетворяться разъяснениями лишь одного учителя, так как толкования бывают разными в зависимости от секты, а также от учителя. Большая часть упражнений для новичков заимствована из индусского тантризма,[53] занесенного в Тибет миссионерами буддистских сект «Нгагс кии тхегпа» и «Дорджи тхегпа». Но в этих упражнениях можно обнаружить и другие элементы, и в действительности дух всей системы в целом отличается от сущности тантризма, насколько можно судить об этом при наших еще элементарных о нем сведениях.
Я слышала, как один ученый лама утверждал, что смелые теории абсолютной интеллектуальной свободы и отказ от каких бы то ни было обязательных правил, исповедуемые самыми искушенными адептами «прямого пути» — только слабый отголосок учения, существовавшего в незапамятные времена в центральной и северной Азии. Этот лама твердо верил, что доктрины, изучаемые в процессе высших степеней посвящения самыми крайними адептами «прямого пути», полностью согласуются с доктринами Будды. Во всяком случае, — добавил лама, — Будда тоже понимал, что для большинства людей лучше придерживаться закона, рассчитанного на предотвращение дурных последствий их невежества и направляющего на путь, где не грозит духовная гибель. По этой причине Будда составил правила поведения, обязательные для мирян и простых монахов.
Лама этот очень сомневался в принадлежности Будды к арийской расе и приписывал ему предков с желтой кожей. Он был убежден, что грядущий преемник Будды — Мадтрейя будет выходцем из северной Азии. Откуда он все это взял? Я не смогла выяснить. С восточными мистиками спорить невозможно. Если они говорят: «Я видел это во время медитации», — из них вытянуть что-нибудь не удается. Однако этот ученый лама, немало путешествовавший и много повидавший на своем веку, уверял, будто некоторые монгольские ламы разделяют это мнение относительно Будды и его ожидаемого преемника.
Само собой разумеется, не все затворники тсхам-кханга обладают высоким умственным развитием, и вовсе не предаются там трансцедентальным размышлениям. Многие ограничиваются повторением тысяч, даже миллионов раз одной и той же формулы, чаще всего санскритской мантры, совсем не понимая ее смысла. Несмотря на то, что затворник иногда повторяет и тибетский текст, значение его обычно остается для него таким же темным, как и слова чужого языка. Одна из самых популярных формул называется «киабдо» (направляться к пристанищу). Я сама напевала ее миллионы раз, странствуя по Тибету под видом нищей-паломницы. Я выбрала именно эту формулу, так как ее знали все, и поэтому она не привлекала внимания. Напевая ее, я казалась совершенно поглощенной своим благочестивым занятием, и мне с успехом удавалось избегать докучливых и затруднительных вопросов — откуда я иду, куда направляюсь, какова цель путешествия и тому подобных разговоров, угрожавших моему инкогнито. Значение слов формулы далеко не тривиально. Вот оно:
