Ужин прошел невесело, в молчании, только маленькие ребятишки, ничего не понимая в семейной ссоре, исподтишка шалили и хлопали друг друга ложками по лбу, да Иван, поглядывая на приготовленный для Дмитрия дорожный мешок, пробуркнул что-то насчет тех, которые возвращаются из города «босыми», а то так и без носа. Кирюха попробовал было фыркнуть, но увидев, что отец насупился, сконфуженно умолк и сделал постное лицо.
После ужина Митрий взял свой узелок и ушел спать на двор, на телегу. Ему долго не спалось; было жарко, кусали блохи, и все думалось о завтрашнем путешествии. Мерещился большой красивый город, большие дома, церкви, незнакомые люди, кладбище, где схоронен Кольцов. «Везде побываю, все осмотрю...» — думал он, волнуемый радостными чувствами. Наконец он успокоился и задремал. Ему уже начало что-то сниться... вдруг легкий шорох у телеги и чей-то вздох разбудили его.
— Кто здесь? — спросил он, вскакивая в испуге.
— Это я, я... — прошептал жалобный голос.
Митрий вгляделся и узнал Домну. Она стояла у телеги, скорчившись и всхлипывая; по лицу ее текли Слезы, вся она дрожала.
— Митя... а Митя! — заговорила она шепотом, прерываемым рыданиями. — Я, Митя, больше не буду... право слово! Митя, а?.. Не ходи в город-то, Митя...
И она пыталась схватить Митрия за руку. Но рассерженный Митрий оттолкнул ее от себя и опять улегся в телегу.
— Пошла ты от меня!.. — сказал он сурово. — Не лезь ко мне... а то совсем уйду и не вернусь... опротивела ты мне, как горькая редька...
Он отвернулся и зажмурился, но заснуть ему так и не удалось, и долго еще он слышал вздохи и плач Домны.
Наутро, чуть-чуть забрезжило, Митрий поднялся, нащупал в головах свою сумку и, приладив ее за плечами, осторожно выбрался на улицу. Село еще спало; только в Филипповой избе еле мерцал огонек. Это, должно быть, заботливая Анна встала до свету месить свои праздничные пироги. Митрий перекрестился на едва белевшуюся в сумраке церковь и зашагал по улице. Никто не вышел его провожать, но если бы он оглянулся, то увидел бы за воротами темную фигуру, которая долго неподвижно стояла на месте и глядела ему вслед. Это была Домна.
Но Митрий не оглядывался и торопливо шел. Ему хотелось как можно скорее выбраться из села. И когда село осталось далеко позади и теплый туман окружил и окутал Митрия со всех сторон, — только тогда он вздохнул свободно и весело. Бодро постукивая палкой, шел он по узкой меже и жадно всматривался во все окружающее. Поля еще дремали и нежились под душистыми волнами тумана, но в хлебах кое-где уже слышались полусонные голоса жаворонков да страдающий вечной бессонницей коростель назойливо скрипел в овражке. Небо просыпалось, и ночная бледность его сменялась жарким румянцем утра; легкий ветерок потянул с востока и разбудил придорожные травы; с легким шелестом поднимали они свои влажные головки, отряхивались и, глядя на разгорающуюся зарю, шептали: «Разве уже пора?» — «Пора, пора!» — откликнулся охрипший от бессонной ночи коростель, и по траве, по серебристым овсам, по цветущей ржи пронесся радостный трепет, — ранний жаворонок высоко взвился в небе и рассыпался звонкою трелью, и все проснулось, все засверкало, засмеялось и запело навстречу торжественно идущему солнцу...
— Эх, хорошо! — вслух воскликнул Митрий. — Жалко, Сеньки нет, а ловко бы нам с ним было...
При воспоминании о Сеньке ему стало немножко грустно. Вчера он забегал к нему и звал его с собою в Воронеж, но Сенька был не в духе и отказался наотрез. Он даже не рассказал Митрию о причине своего мрачного настроения, а только ругался, плевал и на прощание обозвал приятеля пареной репой, так что Митрий ушел от него обиженный и огорченный. Но теперь Сеньку ему было жалко и захотелось, чтобы он был тут и рядом с ним шел бы по росистой меже, сбивая палкой душистые головки ромашки и зверобоя. Как бы хорошо было им вдвоем среди этого простора и затишья! Всласть бы наговорились, перечитали бы на памиЛЪ и Кольцова, и Некрасова, спели бы что-нибудь... Но Митрий скоро утешился и забыл про Сеньку; и одному было хорошо, и никто не мешал думать, петь и декламировать сколько душе угодно.
От их села до Воронежа было 50 с лишним верст— 18 по проселочной дороге, а там, почти вплоть до самого города, «большаком». Митрий рассчитывал к ночи быть в городе. Уже ободняло, когда он миновал первую деревню на пути; здесь в логу, на дне которого был огороженный плетнем родничок, Митрий сделал привал, поел хлеба, напился холодной воды и проспал часа полтора. Его разбудил пастушонок, пригнавший в лог овец и хлопавший на них длинным кнутищем. Он с любопытством поглядел на Митрия из-под своей большой рваной шапки, надвинутой на глаза, и, изловчившись, так хлопнул кнутом под самым ухом его, что Митрий вскочил как встрепанный.
— Однако, брат, ты здорово щелкаешь! — одобрительно сказал он, глядя на пастуха.
Тот самодовольно улыбнулся.
— Я еще шибчее умею! — сказал он с гордостью.
— А ну-ка!
Мальчуган опять изловчился и хлопнул — точно из ружья выстрелил.
— Ловко, ловко! — похвалил Митрий и стал собираться в дорогу.
