Остальные семейские отнеслись к учительству Митрия каждый по-своему. Домна испугалась и потихоньку упрашивала мужа взять и ее с собою, но это было неудобно, и Митрий уговорил ее жить дома, а по праздникам приходить к нему в гости. Домна поплакала и согласилась, но не только в праздники, айв будни при каждом удобном случае бегала на Павловские Хутора. То рубаху нужно отнести мужу, то варежки, то будто видела она, что полушубок у него разорвался, — надо сбегать починить. Эти экстренные походы ей очень нравились, и нравилась и новая обстановка Митрия, и длинные осенние вечера вдвоем за самоваром, и то, что он теперь «учитель», — все это было новое, необычное в деревенской жизни и очень занимало Домну. И вообще после ссоры с мужем и смерти Ванюшки она как-то вдруг присмирела, отмякла, и какие-то смутные мысли зашевелились в ее голове.
Что касается Кирюхи, то он не представлял себе никаких ужасов и довольно равнодушно отнесся к уходу Митрия. Его только заинтересовало, сколько жалованья будет получать Митрий, и, узнав, что только 25 рублей за всю зиму, Кирюха выразил неодобрение. Это в батраках больше получишь... стоит из-за четвертного билета глотку надсаживать! Уж лучше бы к попу в работники поступить — хлеба хозяйские, вольные, и жалованье идет по положению. Нет, прогадал Митюха, что и говорить!.. Больно прост парень-то, всякий его обойдет.
— Да я бы за тыщу рублей не пошел на эдакую каторгу! — рассуждал он, лежа после обеда на полатях. — Тут от своих ребят не знаешь куда деться, а там с чужими валандайся. Чистая каторга!
— А кто тебе еще даст тыщу-то! — иронически заметил 14-летний братишка, Ленька, на которого, как на подростка, никто еще не обращал внимания и который всегда был так тих и молчалив, что его в избе и не слыхать было.
На это Кирюха ничего не нашелся возразить и только подумал, что, пожалуй, ведь и вправду «тыщу» ему никто не даст, но Иван, слышавший весь этот разговор, вдруг рассердился и накинулся на Леньку.
— А ты чего, ты чего, щенок белогубый? — закричал он. — Туда же умничать!.. Я те поумничаю!
Ленька промолчал, только улыбнулся и вышел из избы. Эта молчаливая улыбка вонзилась в сердце старика, словно острый нож.
— Еще скалится, поди-ка! А? Да что же это такое? Вот и в школу не ходит, а уж голосок подает... молчит-молчит, да и скажет! И откуда к нам эта зараза пришла? О, господи!..
Но мало-помалу все вошло в свою колею, и жизнь потекла обычным порядком. Только в послеобеденное часы Кирюха, залезая на печь отдыхать, восклицал иногда:
— Эх, учителя-то нашего нету! Бывалыча расскажет чего-нибудь, —все животики надорвешь, а теперича нет... некому!
И в избе воцарялась сонная тишина, нарушаемая только жужжаньем Николавниной прялки. Как часто Митрий, сидя у себя на Павловских Хуторах, вспоминал всю эту знакомую обстановку, среди которой прожил целых 23 года, и каждый раз почему-то при этом воспоминании ему становилось грустно... и — жалко.
Вот и теперь, в этот сумрачный ноябрьский день, распустив учеников и пообедав с хозяевами, Митрий задумался о «своих». Что-то они теперь поделывают? Да все то же небось... Бабы прядут. Мужики лежат на полатях. Ребята возятся на лавках. И каждый день одно и то же... эдакая тоска! У Митрия сжалось сердце. Как не похожа его теперешняя жизнь на прежнюю; каждый день что-нибудь новое, интересное; ребята уже две буквы выучили, а завтра надо третью показывать; басню прочитал им — понравилась: все своими словами рассказали, а один лучше всех... И еще просили прочесть какую-нибудь; вот тоже надо подумать, да выбрать, да сначала еще самому себе прочитать, чтобы лучше вышло... А Андрей Сидорыч книжек надавал— на всю зиму хватит, только успевай читать. Одну уж и начал, — о земле, и небе; даже хозяевам пробовал читать — ничего, слушают. Потом арифметикой стал по вечерам заниматься, задачи делать, а то совсем позабыл... Да мало ли дела! — просто жаль, что дни коротки, не хватает; не то что днем спать, а ночью-то не спится, все думаешь о завтрашнем дне, об учениках, о словах, которые можно сложить из выученных букв, и мало ли еще о чем!..
Митрий так раздумался обо всех этих делах, что и про своих позабыл. Сухая метель с шорохом билась и стучала в запотевшие окна, ветер выл как бешеный волк, а у него в избе было так тепло и славно. Тихо, никто не кричит, не ругается, сам по себе сиди и что хочешь делай: хочешь — читай, хочешь —думай, хочешь — на деревню ступай... Нет, хорошо эдак жить... только вот своих-то все-таки жалко...
Вдруг дверь растворилась, и, вся занесенная метелью, с красным носом, с побелевшими от холода щеками, в избу вошла Домна.
— Уж и сиверко! — сказала она, постукивая нога об ногу и отряхивая с себя снег.
Обрадованный Митрий бросился к ней помогать.
— Обморозилась небось... — говорил он, стаскивая с нее полушубок. — Ишь, руки-то заколели! И с чего тебе вздумалось по экой погоде!
— Скучилась! — сказала Домна, разоблачаясь и вытаскивая из-за пазухи какой-то узелок. — А ты что ж, не рад, что ль?
