Спустя четыре дня, вечером, Селино отправилась на розыски «Мелиссы», упросив повара, чтобы он доверил ей закупки дешёвого кислого вина для кухарок. Харчевня, как всегда, полнилась людьми. В этот вечер их было даже больше, чем обычно — ремесленники Синопы отмечали праздник Вулканалий[140].
Чужеземцу, впервые приехавшему в Понт, трудно было разобраться в обычаях и верованиях понтийцев. Невообразимое смешение племён и народов породило не менее невероятную смесь религий. Здесь поклонялись богам олимпийским и каппадокийским, фригийским и сирийским, божествам Персии, Египта, Фракии, Галлии, Иудеи — всех не перечесть.
Главенствующее положение в этом сонме божеств занимала богиня Ма, жрецы которой пользовались поддержкой понтийских царей и знати. Главный храм Ма-Эннио находился в Комане Понтийской, а верховный жрец богини имел право носить диадему и был вторым лицом в государстве после царя.
Римляне и италики[141], наводнившие Синопу в последние годы, тоже внесли свою лепту в многоликость религиозных верований, что весьма поощрялось коллегией понтификов[142] Рима. Поэтому, Вулканалии, как и другие праздники римского календаря, щедро оплачивали купцы и ростовщики-квириты, устраивая дармовые угощения для демоса. Пусть вино было прокисшим, а лепёшки чёрствыми, и вместо мяса подавали кости, но нищим попрошайкам и полуразорившимся из-за тех же римлян ремесленникам и это казалось даром небес…
— Иди к нам, красотка! Выпей!
— Дай обнять тебя, п-птичка… М-му…
— Оставь её в покое, пьяный сатир! Она моя, я плачу. Иди ко мне, девочка, я сегодня щедр…
Такими возгласами встретили в харчевне оробевшую Селино. Кто-то из гуляк схватил её за руку, но она вырвалась и спряталась за спину старой гетеры, тощей галатки с плоской грудью и жёлтым, испитым лицом.
— Вы, курощупы! — прикрикнула гетера на пьянчужек. — Не про вас товар. Убери свои клешни, сын ослицы, не то тресну по башке кувшином! — голос у неё был хриплый, словно простуженный.
— Спасибо тебе… — пролепетала испуганная Селино.
— Ещё чего… Не за что. Зачем пришла сюда? — опытным взглядом гетера окинула с ног до головы стройную девичью фигуру. — Если хочешь хорошо заработать, у меня есть на примете богатый господин. Тебе он заплатит, сколько попросишь. Но учти — отдашь мне четвёртую часть. Ну, идём?
— Мне нужен Сабазий…
— А! — воскликнула гетера с непередаваемой смесью презрения и удивления в голосе. — Ты меня сразила наповал, милочка. Зачем тебе нужен этот скопец? Что он будет с тобой делать? — она расхохоталась и добавила такое, от чего Селино покраснела до ушей. — Да он скорее удавится, чем переплатит лишний обол.
— Я хочу видеть Сабазия, — уже твёрже сказала Селино, немного освоившись в чадной жаре харчевни.
— Ты просто глупая девчонка. Ну, как знаешь… Поди туда, — показала гетера на неприметную дверь рядом с пылающим очагом, над которым дюжий раб-кликиец ворочал огромный вертел с двумя нанизанными бараньими тушами. — Там и найдёшь этого сквалыгу…
Сабазий как раз смешивал вино в амфоре — доливал к доброму, выдержанному кипрскому кислое и водянистое боспорское.
— Что ты здесь забыла? — злобно блеснул он на Селино единственным глазом.
— Где я могу найти Пилумна?
— Откуда мне знать? — насторожился Сабазий. — И вообще — почему о нём ты спрашиваешь у меня?
— Один человек сказал, что тебе известно, где он находится.
— И кто этот всезнайка?
— А вот это я скажу только Пилумну, — твёрдо отрезала девушка.
— Не было мне забот… — проворчал хозяин харчевни, испытующе глядя на Селино. — Пилумн… Это был самый несчастный день в моей жизни, когда он впервые пришёл в «Мелиссу»… — он закрыл дверь на засов. — Идём.
Сабазий повёл девушку в глубь подвала, где за пифосами[143] с солёной рыбой была потайная дверка. Отомкнув её, он, пыхтя, поднялся по ступенькам, вырубленным в скале, и постучал в потемневшую от времени и сырости дубовую дверь.
— Кого там несёт? — выругался кто-то грубым голосом. — Ты, Сабазий? Я просил меня не тревожить. Если ты насчёт денег, то проваливай. Я заплачу. Позже.
— Пилумн, открой, тут к тебе с поручением…
За дверью послышались тяжёлые шаги, затем грохот опрокинутой скамьи, и на пороге появился красный, как варёный рак, Пилумн с обнажённым мечом в руках.
— Ну! — рявкнул он на перетрусившего Сабазия.
— Вот… — подтолкнул Сабазий вперёд Селино. — У неё к тебе дело.
— Симпатичная мордашка, — ухмыльнулся Пилумн, покачиваясь — он был пьян. — Входи, — поманил Селино рукой. — Сабазий, а ты… ик!… ты потом ей заплатишь.
Девушка замялась в нерешительности; но тут Пилумн схватил её, как кот зазевавшуюся мышь, и словно пёрышко внёс в своё пристанище. Закрыв дверь на тяжёлый засов, он сказал:
— Садись… — и сам рухнул на ложе, сколоченное из толстенных досок и прикрытое куском грубого войлока. — Выпей… — он пододвинул к Селино вместительный фиал, до половины наполненный вином.
