— От тебя зависит, — задумчиво ответила Маша. — Если ты, как раньше, будешь поклоняться штанам и меня как жилетку использовать, то ничего не получится. Я не хочу быть девочкой для нытья, девочкой для утешения и, извини, унитазом для слива негатива. Мне это неинтересно, меня это обижает.
— Маш, я не буду… — всхлипнула Ленка. — Мне так стыдно. Я, я… я раньше такая дура была.
Ленка с трудом перевела дыхание, её душили слёзы.
— Эй, ты что, плачешь? — раздался удивленный голос Маши.
— Я на тебя зла не держу, — вздохнув, сказала Маша, — хотя, когда тебя прорвало по пьяни на откровенность, было очень обидно. С другой стороны, я и раньше видела, насколько у тебя мозги промыты, так что ничего удивительного на самом деле…
— Маш… — снова всхлипнула Ленка.
— Ну что «Маш»? Раз осознала всё, и сама просишь прощения, можно замириться и попробовать возобновить нашу дружбу. Но, сразу говорю, на грабли я только один раз наступаю. Тебя когда выписывают?
— Третьего января, — прошептала Ленка.
— Если хочешь, я к тебе в гости приду.
— Конечно, хочу! —выпалила Ленка.
— Ну вот и отлично, — рассмеялась Маша. — Посидим у тебя дома, чаю попьём, пообщаемся, про пожар, если хочешь, расскажешь, и даже можно про этого твоего парня, как его там, Слава? Тот ещё субчик был.
Ты сыт. Ты обут. Ты удовлетворен. Твоим текстам рукоплещут.
Ты выходишь из дома и гордо ступаешь по фиолетовой жиже дорожного полотна, руками раздвигаешь лианы, принюхиваешься к терпкому запаху фланирующих грибов. Небо стрекочет и раздвигается, и из разлома в голубой вышине величаво вышагивает большой мохнатый паук.
Тебя это немного коробит, ты закрываешь глаза, считаешь до трех — и оказываешься в старинном британском пабе. Пузатые мужики за стойкой спорят о тактике «Ливерпуля», их дамы хрустят фишем с чипсами, и горьковатый эль льется рекой. Ты заказываешь кружку, вливаешь в себя, и она оседает в желудке пьянящей банкой варенья.
Оккупанты не соврали.
В тот день, когда ты сидел в подземном бункере, читал с телефона статью борца с коррупцией, когда пересчитывал купюры в тощем кошельке и увидел вдруг на экране радара пятнышки чужих космических кораблей, ты вдруг на секунду подумал — а стоит ли Земля того, чтобы ее защищать?
И в эту секунду, в эту щелочку в тебя влез мозговой щуп пришельцев с предложением, от которого невозможно отказаться.
Ты предаешь родную планету. И получаешь взамен все.
Тебе показалось, что это неплохая сделка. Здоровье, бессмертие, деньги — ерунда, самая вершина айсберга. Теперь ты можешь побыть совершенно один, а можешь сотворить воображаемых собутыльников или читателей. Можешь стать женщиной, динозавром, кофейным зерном в кофемолке. Число желаний ничем не ограничено. Ты действительно можешь все, на что только способно твое воображение.
Правда, стоит отвернуться, — и созданная лично для тебя иллюзия исчезает, растворяется, обнажая новую мрачную реальность, в которой совершенно нет места для людей. Без тебя-наблюдателя мир формируют наблюдатели — они.
Поэтому тебе некогда страдать. Ты не можешь корить себя за содеянное. Каждую секунду бессмертия ты должен тратить на то, чтобы поддерживать хотя бы фасад преданного мира. Хотя бы память о нем.
В детстве ты любил плюшки, которые пекла бабушка. Поэтому ты закрываешь глаза и мысленно едешь к ней.
Если ты всё ещё чуточку Бог, то сможешь закрыть окно.
И завязать петлю.
Не так уж просто, если подумать — твой галстук всегда завязывала Мария. Тебе чертовски шли мрачно-пурпурные, в цвет потухающего престижа. В звёздную крапинку — ты был совсем пижон, а? Молодой художник. Вдали уже машет Дали.
Надевал галстук даже в эту дешёвую закусочную. Как она называлась? Карабин? Патронташ? Что-то такое с привкусом пороха.
А этот старый цыган у входа, помнишь? Одни глаз зелёный, второй хитрый. Играл на гитаре за восторги и мелочь.
— Дьявол, чтоб тебя! — так ты восхищался, бросая четвертак?
Дьявол, а играет в раю.
Прежде тебе никогда не везло в лотереях. Тот розовый попугай на ярмарке не в счёт. Ты всё равно отдал его сестре. И вообще, он знал лишь одно слово: «Фатум».
А потом случился самый большой куш в твоей жизни.
Искать ответы не хотелось, у тебя была идея получше. Теперь ты мог всё. Послушный мир свернулся у ног, Вселенная горячо поцеловала тебя в губы, Демиург подсуетился с авторскими правами.
И ты сдул горы, и ты выпил солнце, играл на северном сиянии, как на гармони. Боже, чего ты только не вытворял. «Боже» — я правильно обращаюсь?
А какие звёзды ты вырезал в небе для своей Марии. Тогда она улыбалась.
Но ты уже не вспомнишь как.
Сказать, что это не предательство, а жертва. Сказать, что фанерон уже пустил корни в твоей голове. Неплохое оправдание, да.
Но как она плакала — ты не забудешь.
Дело сделано — полюбуйся. Заходи в закусочную — больше ничего не осталась от твоего старого мира. Устраивайся у окна. Слышишь, как играет цыган? Дьявол в аду, где ему быть положено.
