Роша улыбнулся и бесстрастно обратился к сыну. Ничто в их поведении не выдавало родственных чувств.
– Разбуди остальных. – Он обернулся к Касдану. – Вы поедете со мной. По дороге я объясню вам свой план.
– У вас уже есть план?
Роша шагнул вперед. Его светлые глаза напоминали море. Даже не море, а уголок моря, бухту, лагуну.
– План у меня здесь. – Он ткнул указательным пальцем себе в висок. – Давным-давно. Только случая все не представлялось. – Он снова улыбнулся. Образовавшиеся морщинки сделали его особенно привлекательным. – Возможно, вы с вашей историей о пробравшемся в Колонию легавом и есть этот случай. Такого еще не бывало.
Роша развернул на покрывавшей стол клеенке карту местности.
Касдан поставил кружку и сосредоточился.
Поход на Трою начался.
Первое, что Волокин услышал проснувшись, было пение. Отдаленное и неясное. «Готово. Попался. Я уже в аду», – подумал он. Потом понял, что поют не «Мизерере», а что-то другое. И заметил, что не может пошевелиться. Он не был связан, но тело его не слушалось.
Пение продолжалось.
Неподражаемо нежные голоса, казалось, преодолели свою материальную природу, превратившись в чистую абстракцию. Русскому вспомнился «Немецкий реквием» Брамса – одно из самых загадочных произведений в истории музыки. Но это был не «Реквием».
Волокин мысленно отвлекся от гипнотической силы музыки и попытался осмотреться. Обнаженный, он лежал на металлическом столе, покрытом бумагой. Плечи холодила стальная поверхность. Закрывавший Волокина длинный бумажный лист шевелился от его дыхания. Прямо в лицо светила хирургическая лампа. Вспомнилось, что такие светильники не отбрасывают тени, и от этой мысли ему стало страшно. Никакого укрытия. Он абсолютно беззащитен. И абсолютно уязвим.
Музыка снова захлестнула его сознание. Мягкие, сладостные волны, сплетенные из детских голосов. С опозданием Воло сообразил, что хор уже не вызывает у него аллергии. Он исцелился, но слишком поздно. Он был распростерт на своем смертном одре.
Сверхчеловеческим усилием ему удалось чуть-чуть приподнять голову над изголовьем. Неподалеку от операционного стола стоял круглый столик на одной ножке, покрытый зеленым сукном. Еще один светильник отбрасывал на него лужицу света.
За столиком трое играли в карты.
Все в бумажных масках и бледно-зеленых халатах.
Его охватило смятение. Нарастала паника. Волокин решил, что хирурги просто ждут, когда он очнется. Придет в себя, чтобы оперировать его без наркоза – чтобы причинить ему боль.
В этот миг один из мужчин оторвал глаза от карт и взглянул на Волокина. Под бумажными шапочками у всех игроков виднелись седые волосы. Три старика. Три хирурга. Порочные и безумные.
Врач прошептал с немецко-испанским акцентом:
– Наш друг просыпается.
Волокин опустил затылок на стол. Свет. Музыка. Тепло лампы. Холод металла. Кошмар. Сейчас его искромсают три нацистских хирурга, восставшие из своих южноамериканских могил. А пение звучало все громче и исходило отовсюду. Без нажима, без напора. Будто теплые волны отлива увлекали его в море.
Скрип стульев.
Волокин ухватился за этот звук.
Один из мужчин поднялся.
Шелест бумаги.
Шорох бахил.
В его поле зрения появилось лицо в маске. Глубокие морщины вокруг глаз. Серая пергаментная кожа. Этот доктор не мог обратиться в прах, он уже был прахом. Он вспомнил Марко, Сэндмана, Песчаного человека, который борется с Человеком-пауком.
– «Хор пилигримов» из «Тангейзера»… – пробормотал старик. – Что может быть прекраснее?
Сверкающим скальпелем он медленно отбивал такт прямо под носом у Волокина, подпевая по-немецки. Воло глазам своим не верил. Он словно угодил в ужасную карикатуру. В легендарный и гнусный тандем нацистской жестокости и немецкой музыки.
– «Beglückt darf nundich, о Heimat, ich schauen, und grüben froh deine lieblichen Auen…» – напевал он хриплым голосом. – Знаешь, что это значит?
Волокин не ответил. Распухший язык отяжелел, как галька. Теперь он понимал, что ему вкололи обезболивающее или какой-то другой парализующий препарат. Он умрет здесь, в руках врачей-извращенцев. Но хотя бы не будет страдать.
– «Я снова вижу тебя, край родимый», – прошептал хирург. – Слова, полные бесконечной печали. Словно обращенные к нам, вечным изгнанникам…
Волокин понял, что это было переложение оперы Вагнера для детских голосов. Его действительно исполнял хор «Асунсьон» где-то в соседней комнате. Хотя, возможно, музыка звучала в записи. Совсем рядом. Внезапно ему вспомнился рассказ Петера Хансена, которому под звуки детского хора удалили уши.
Словно подтверждая его худшие опасения, немец прошептал ему прямо в ухо:
– Мой отец был великим исследователем. Он много лет работал в Бухенвальде и Заксенхаузене. Его интересовала выживаемость. Глубинные силы человека, позволяющие ему цепляться за жизнь. Один за другим он удалял органы подопытных и замерял время. Удивительно, как долго сохраняют сознание и продолжают кричать полностью выпотрошенные люди…
По лицу Волокина струился пот.
В комнате послышался другой голос, приглушенный хирургической маской:
– Ты собираешься играть?
– Сейчас иду.
