Прикрыв голову курткой, они добежали до «вольво». Ливень не прекращался. Забравшись в машину русский предложил:
– Тут рядом, в начале улицы Бюффона, есть «Макдак».
– Твои «Макдаки» у меня уже поперек горла встали.
– Ой-ой-ой, какие мы сердитые…
– А чему радоваться? Мы по уши в дерьме. И чем дальше, тем глубже.
Волокин промолчал. Касдан взглянул на него: сумасброд, с чьих волос струилась вода, улыбался ему. Он дружески подсмеивался над ним.
– Если ты еще что-то знаешь – самое время сказать об этом.
– Как по-вашему, «христово дерево» вяжется со всем остальным?
– А то.
– Та женщина права. Это дерево – дерево страдания. Но такого страдания, которое ведет к искуплению. Христос пришел «стереть» людские грехи. Взять их на себя, чтобы они были прощены. Это как превращение: Иисус взял в руки земные грехи… – Волокин сомкнул ладони. – А потом, так сказать, выпустил их в небо. – Русский разжал ладони. – И это дерево – напоминание о том, что он сделал. Наши убийцы чисты. Они страдают за грехи тех, кого убивают. И поэтому причиняют им страдания. Чтобы тем вернее спасти их души.
Касдан, сидя за рулем, проверил сообщения на мобильнике.
– Вот что я чувствую, Касдан. Это дерево чисто, как карающая длань. Гетц, Насер, отец Оливье понесли наказание во искупление грехов. А поразившие их руки принадлежат истинным ангелам. Воплощенной чистоте. Тем…
– У меня сообщение от Верну.
Касдан включил громкую связь и набрал номер.
– Алло?
В салоне раздался голос Верну, неразборчивый из-за шума дождя.
– Это Касдан. Я с Волокиным. Есть новости?
– Я официально отстранен. Дело передают в уголовку.
– Кому?
– Начальнику группы по фамилии Маршелье.
– Знаю такого.
– Этот козел сумеет договориться с контрразведкой.
Касдан попытался изобразить сочувствие:
– Мне очень жаль.
– Ваши соболезнования мне ни к чему. У меня есть кое-что жареное. Вернулся атташе чилийского посольства. Его зовут Симон Веласко. Я только что говорил с ним. Он долго смеялся, когда узнал, что мы расследуем убийство политического беженца, жертвы диктатуры Пиночета.
– Почему?
– Если ему верить, Вильгельм Гетц сроду не подвергался преследованиям хунты. Совсем наоборот: он был по ту сторону баррикад.
– ЧТО?
– Что слышали. Гетц укрылся во Франции, потому что в конце восьмидесятых для палачей ветер переменился. Начались допросы свидетелей. Жалобы семей пострадавших, не только из Чили, но и из других стран. Я так и знал, Касдан, что ключ к разгадке – это политический след.
– Где мне найти этого парня?
– У него дома. Он только что вернулся из поездки.
Верну продиктовал координаты Симона Веласко в Рей-Мальмезон.
– Действуйте, – заключил он. – У вас пара часов форы. Я ничего не сказал Маршелье.
– С чего ты такой добрый?
– Сам не знаю. Из солидарности отодвинутых в сторону. Удачи.
Касдан помолчал. Тишину нарушали лишь дождевые струи, хлеставшие, царапавшие, встряхивавшие машину. Кое-что теперь стало для него очевидным. Все, что ему с самого начала было известно о Гетце, исходило от самого Гетца. Паутина лжи, которую он даже не пытался проверить. Вот вам и хваленое чутье легавого.
Через пару секунд он спросил:
– Кто будет говорить?
– Давайте вы. После речи о терновом венце у меня во рту пересохло.
– У нас две правды. Первая: теперь нам известно, в чем вина Гетца. Если в Чили он был палачом, значит, вины на нем предостаточно. Вторая: решись Гетц дать показания против своих бывших соратников, его свидетельства были бы очень важны. До сих пор я не понимал, что такое он узнал, когда его с завязанными глазами пытали в подвале. Но раз он был в команде негодяев, это все меняет. Нет никого опаснее раскаявшегося. Нашлось бы немало желающих заставить его молчать…
– Два мотива – чересчур, Касдан.
– Согласен. Но я полагаю, что в душе мы оба склоняемся к одному.
Напарники замолчали.
Отныне они разделяли одну истину.
В Париже пробил час возмездия.
И взвалили на себя эту работенку ангелы с чистыми руками.
– Надеюсь, вы на меня не в обиде, но меня очень насмешило ваше предположение, что Вильгельм Гетц был жертвой чилийской диктатуры.
Касдан и Волокин переглянулись. Им было не до смеха.
– Мы не специалисты, – возразил армянин.
– Достаточно посмотреть на даты, – сказал Веласко. – Гетц покинул Чили в восемьдесят седьмом. Политические беженцы, я имею в виду тех, у кого были причины опасаться Пиночета, уехали в семьдесят третьем, сразу после переворота.
– Нам сообщили, что, когда Гетц уезжал, у него были проблемы с чилийским правосудием. Как это возможно, если он был на стороне властей?
