Мотет Дюрюфле исполнялся в Нотр-Дам-де-Шан в 1997 году. «Ave Verum» Пуленко в церкви Святой Терезы в 2000-м. Адажио Барбера в Нотр-Дам-дю-Розер в 1995-м… Список оказался длинным. Кроме того, Гетц записал несколько дисков. «Мизерере» в 1989-м, «Детство Христа» в 1992 году…
Вот дерьмо. Ему были знакомы эти произведения, и при одной мысли о них его уже выворачивало. Он сосредоточился на именах и датах, чтобы отвлечься от звучавшей в голове навязчивой музыки. В течение почти двадцати лет Гетц дирижировал восемью разными хорами, по шесть-семь лет каждым.
Волокин переписал в блокнот названия приходов, из которых четыре были ему уже известны, и обзвонил одного за другим всех священников.
Семь из восьми взяли трубку. Заспанные священники или ризничие, не понимавшие, что происходит. Волокин предупреждал их: пусть приготовят свои архивы, потому что он сейчас подъедет, и ему совсем не до шуток. Он занят расследованием тройного убийства.
Он ехал через Париж в машине Касдана. Врывался в ризницу. Просматривал архивы хора. Как правило, реестры были в порядке, и он без труда находил списки детей, певших под управлением Гетца, и координаты их родителей.
И звонил им. Посреди ночи. Совершенно незаконно. Он не имел права вести это расследование и тем более досаждать людям посреди ночи, к тому же в канун воскресенья 24 декабря. Но все зависело от его силы убеждения в момент контакта.
Выглядело это примерно так:
– Капитан полиции Седрик Волокин, отдел по защите прав несовершеннолетних.
– Что?
– Полиция, месье. Просыпайтесь.
– Это розыгрыш?
Гнусавый, заспанный голос. Воло шел напролом:
– Хотите узнать мой регистрационный номер?
– Но ведь сейчас ночь!
– Ваш сын действительно пел в хоре в Нотр-Дам-дю-Розер в девяносто пятом году?
– Ну… да. В общем, кажется… Я… А в чем дело?
– Он по-прежнему живет с вами?
– Э-э-э, нет. Не понимаю…
– Можете дать мне его новые координаты?
– Да что происходит?
– Не беспокойтесь. Просто небольшая проблема с тогдашним регентом.
– Что за проблема?
– Его убили.
– Но мой сын…
Именно в этот миг Воло повышал голос:
– Вы дадите мне его координаты или предпочитаете, чтобы я приехал за вами?
Как правило, он получал номер телефона в ту же минуту. И звонил бывшему хористу. Чтобы снова услышать сонный голос и невнятные ответы. Мальчишки, ставшие взрослыми, ничего не могли припомнить. Пришлось перетрясти три прихода, сделать около сорока звонков, подкрепиться в «Маке» на площади Клиши, который работал в два часа ночи, прежде чем удалось нащупать кое-что серьезное. В церкви Святого Иакова на улице О-Па в Пятом округе.
Воло дозвонился родителям Режиса Мазуайе в три сорок ночи. Поартачившись, отец, простой рабочий с характерной речью, раскололся. В 1989 году его сын, певчий-виртуоз, исполнил сольную партию для диска «Мизерере», записанного в церкви Святого Евстахия в Сен-Жермен-ан-Лэ.
Сейчас ему двадцать девять лет, он открыл автомастерскую в Женвилье. Там и работает, и живет.
Волокин набрал номер. Его ждал сюрприз. После второго звонка ему ответил бодрый незаспанный голос. Без всякого предисловия полицейский спросил:
– Вы не спали?
– Я ранняя пташка. Да и работы поднакопилось.
Русский представился и стал задавать вопросы, готовый услышать в ответ все то же бессвязное бормотанье. Но Режис Мазуайе помнил все до мельчайших подробностей. Воло догадывался, что механик страстно увлекался пением, а записанный под руководством Гетца диск стал одной из вершин его жизни. Мазуайе спросил:
– Что случилось с месье Гетцем? У него неприятности?
Воло выдержал паузу. Похоронным голосом сообщил печальную новость. Повисло молчание. Очевидно, в голове его собеседника столкнулись две эпохи: волнующее прошлое и настоящее, полное ужаса и насилия, которое перечеркивало светлое воспоминание.
– Как… Я хочу сказать, как его убили?
– Избавлю вас от подробностей. Расскажите мне о нем. О его поведении.
– Мы были очень близки.
– Насколько?
Тот тихо рассмеялся в ответ.
– Не так, как вы думаете, капитан. Ведь вы, легавые, видите зло повсюду…
Воло стиснул зубы, чтобы не ответить, что зло действительно вездесуще. Но вместо этого приказал:
– Опишите мне ваши отношения.
– Месье Гетц доверял мне.
– Почему?
– Потому что он заботился обо мне. Он думал, что как певец я могу далеко пойти. Только надо спешить. Время было на исходе. Мне уже исполнилось двенадцать лет. До ломки оставался год или два.
– Он казался вам обеспокоенным?
– Пожалуй, да.
– В восемьдесят девятом году?
Волокин задал вопрос наудачу. Тем больше он удивился, попав в яблочко.
– Иногда, – продолжал Мазуайе, – мы с ним по вечерам задерживались, чтобы порепетировать, и я чувствовал его тревогу. У меня сохранилось это ощущение напряженности. Впрочем, я знал, чего он боится.
– Чего же?
– Однажды вечером, когда я репетировал «Мизерере» для будущей записи, Гетц казался особенно нервным. Он то и дело окидывал церковь взглядом, словно что-то могло появиться из-за угла.
– Продолжайте.
– А потом он расплакался. Меня это потрясло. Я думал, взрослые не плачут.
– И что он вам сказал?
