Бокобза открыл шторы. Комнату залил тусклый дневной свет.
– Можно мне взять несколько распечаток? Портрет Хартманна, показания свидетелей?
– Ради бога, у нас их полным-полно.
Исследователь направился к каталожным шкафам, покрывавшим стены комнаты.
– В этих архивах хранятся тысячи примеров возрождения Зла. Неонацисты повсюду. Нацизм порождает последователей и никогда не перестанет плодиться. Здесь мы лишь пытаемся осуществлять нравственный надзор.
Касдан взглянул на ящики. Ему вдруг померещилось, что вокруг него завешанные вивариумы, в которых затаились отвратительные чудища. А может, банки, полные вирусов, опасных микробов. Бокобза, часовой на страже Зла, выявляет зараженные очаги.
– Как вы можете жить… среди этого?
– Я человек и живу среди людей. Все просто.
– Не понимаю.
Бокобза обернулся к нему и устало улыбнулся:
– В другой комнате я мог бы показать вам поучительный фильм о том, как израильские колонисты камнями перебивают кости палестинскому подростку. Ненависть – дар, которым делятся особенно охотно.
– Я все-таки не понимаю.
Исследователь скрестил руки. Его улыбка была двусмысленной. Она напоминала ледяную каплю на конце сталактита. Пока не упадет, она выглядит живой, веселой, сверкающей. Но стоит ей сорваться и разбиться о землю, как раскрывается ее истинная природа: это слеза.
– Самое печальное, – заключил Бокобза, – не то, что нацизм существовал, что он поразил целый народ и из-за него погибли миллионы людей. И даже не то, что эта гнусность существует и поныне по всей планете. По правде говоря, самое печальное то, что нацист живет в каждом из нас. Без исключения.
Семнадцать часов, а Волокин все еще сидел в интернет-кафе.
С адвокатом трудностей не возникло.
Он нашел его за полчаса.
Сначала он прошелся по сайтам, посвященным защите прав человека, а точнее, людям, пропавшим без вести при латиноамериканских военных диктатурах. Он составил список французских судебных служащих и адвокатов, занимавшихся жалобами против чилийского режима. Затем он связался с «Франстелекомом» и, представившись полицейским, твердым голосом назвал свой регистрационный номер. И наконец, обзвонил каждого из этих трепачей, занятых рождественскими хлопотами, кого застав дома (было воскресенье), а кого поймав на мобильном.
Восьмой оказалась Женевьева Харова из парижской коллегии адвокатов, специалистка по преступлениям против человечности, сотрудничающая с Международным уголовным судом в Гааге по делам бывшей Югославии и Руанды.
– Да, Вильгельм Гетц мне звонил, – признала мэтр Харова, сообщив, что она сидит в парикмахерской.
– Когда?
– Дней десять назад.
– Он рассказал вам, что у него на уме?
– Речь шла о добровольном признании. Он был готов свидетельствовать против лиц, замешанных в исчезновении людей, похищениях и пытках в Чили.
Она говорила снисходительным тоном, в котором проскальзывали нетерпение и презрение. До него доносились характерные для парикмахерской звуки. Лязганье ножниц. Шум фенов. Шепотки.
– Почему он позвонил именно вам?
– Я веду много дел такого рода, связанных с исчезновением выходцев из Франции в семьдесят третьем – семьдесят восьмом годах.
– Кто ваши подозреваемые?
– Нашей главной целью был генерал Пиночет. Был, пока не умер. Есть и другие. Командование карательных отрядов Сантьяго. Главари политической полиции.
– Вы можете назвать их имена?
– Их около тридцати.
Волокин продиктовал свой мейл и попросил ее переслать список, прежде чем праздновать Рождество.
– Что еще он вам сказал?
– Ничего особенного. Мы собирались все обсудить при встрече. Я не очень-то поверила в его историю. Понимаете, мы получаем много свидетельств от жертв. Мужчин и женщин, безвинно брошенных в тюрьму, подвергшихся пыткам. Но сами палачи к нам обращаются очень редко. А Гетц говорил о себе как о раскаявшемся палаче. Так что его свидетельство могло оказаться или очень ценным, или пустышкой.
– А он ничего не говорил о репрессиях, в которых участвовал?
– Ни слова. Правда, сказал кое-что странное.
– Что именно?
– «Преступления продолжаются». Словно речь шла о сегодняшнем дне.
– Но вы с ним так и не встретились?
– Нет. Встреча была назначена на позавчера. Он не пришел. Что подтвердило мои предположения. Очередной мифоман. Простите, но я спешу. – Послышался надменный смешок с ноткой сожаления. – Понимаете, у меня краска на голове.
Волокин не удержался от искушения поставить ее наместо:
– Вильгельма Гетца убили. И одно я скажу вам наверняка: пустышкой он не был.
– Убили? Когда?
– Четыре дня назад. В церкви. Больше мне добавить нечего.
– Невероятно. В газетах ничего…
– Мы делаем все, чтобы избежать огласки. Я вам перезвоню, когда у нас появится что-то серьезное. И не забудьте: я жду от вас список фамилий.
Волокин повесил трубку. «Преступления продолжаются». И это еще мягко сказано. А ведь Гетц ничего не знал о трех будущих убийствах. Значит, он намекал на другие преступления. Но какие? И кто жертвы? Собирался ли он свидетельствовать против самого El Ogro? И почему вдруг передумал?
