Защищая свою независимость в жестоких сражениях, армяне не переставали создавать духовные ценности. В романе есть многозначительный эпизод: в тяжелую пору испытаний Давид-Бек предлагает известному художнику Нагашу открыть школу, где юноши будут обучаться искусству живописи. «Чтобы сохранить тело, дух должен быть просвещенным… Создай очаг света в нашем доме. Какими бы грозными ни были бури, нельзя отчаиваться!»
Следуя исторической правде, Серо Ханзадян художественно раскрыл мотивы единения грузин, азербайджанцев и армян. В романе значительное место уделено проблеме связей закавказских народов с Россией.
Совсем недавно переведена на русский язык и опубликована в журнале «Дружба народов» (1972 г., № 6) повесть Серо Ханзадяна «Жажду — дайте воды». Это лирическая проза о поэзии наших дней, о людях, творящих чудеса во имя торжества жизни. Повесть согрета радостью сопричастности автора к своему сложному и героическому времени, любовью к родной земле, к ее трудолюбивым и щедрым душой людям.
Примерно в то же время в Ереване на армянском языке вышла новая книга писателя — «Три года и 291 день». Автор дал ей подзаголовок «Фронтовой дневник», это художественная проза, в основу которой легло все пережитое автором на трудных дорогах Великой Отечественной войны.
Человек и родная земля — эту главную тему Серо Ханзадян решает и в больших и в малых произведениях. Образ защитника и сеятеля родной земли, социальная и моральная характеристика человека лейтмотивом проходят через все творчество писателя, имя которого заслуженно стоит в ряду наиболее крупных художников слова нашей многонациональной советской литературы.
<p>КНИГА ПЕРВАЯ</p><p>РАЗОРВАННЫЕ ОКОВЫ</p><p>Таинственный караван</p>Узкая тропка вилась среди густых лесов Кашатахка. Здесь пролегал самый близкий путь между древними армянскими нагорьями Арцах и Сюник.
По тропе из Арцаха в Сюник спешил небольшой караван. Хотя солнце уже поднялось над снежными вершинами Кирса, предрассветная мгла в лесу еще не рассеялась.
Была глубокая осень.
Обнажились бук и граб и даже вросшие в скалы дубы. Лес стоял безмолвный. Молчали всадники, сопровождавшие караван. Молча ехали спарапет[1] Мхитар и тысяцкий Тэр-Аветис.
У седобородого и белоголового Тэр-Аветиса из-за серебряного пояса торчала рукоятка голландского пистолета. Ворот его простого подрясника был расстегнут, и на шее виднелся крест. Рядом с тысяцким рослый, стройный Мхитар, казалось, врос в седло своего серого коня. Брови вскинуты, взгляд беспокойный. Смуглое лицо озабочено.
Кроме двух пистолетов, заткнутых за пояс, была у Мхитара еще недлинная сабля на серебряном эфесе.
Три ночи тому назад они выехали из монастыря Гандзасар, что в Арцахе. При мерцающем свете факела приложились к руке престарелого агванского католикоса Есаи Асан Джалаляна и пустились в обратный путь домой. Проехали скалистые ущелья Арцаха, минули коварные реки и вот уже достигли населенного когда-то армянами, а теперь совсем обезлюдевшего сюникского гавара[2] Кашатахк.
Затянувшееся молчание первым нарушил Тэр-Аветис.
— Как думаешь, Мхитар, почему не явился посланник русского царя? — тихо, чтобы не услышали ехавшие сзади люди, спросил он.
— Откуда мне знать? — пожал плечами Мхитар. — Петербург — на одном конце земли, мы — на другом. Дороги опасные. Всякое могло быть с посланником.
