Среди холопов случился легкий переполох, один принялся отряхивать от снега сафьяновые сапоги гостя, другой подскочил, чтобы принять его шубу, третий метнулся предупредить хозяйку. Горделиво расправив плечи, Буйносов шагнул в горницу, а из внутренних покоев навстречу ему уже спешила молодая женщина в длинном синем охабне, из-под которого виднелись рукава парчовой рубашки.
— Боярыня, — с улыбкой поклонился князь. В глазах его замелькали озорные огоньки.
— Ивашка, — она обняла его и троекратно расцеловала. — Здравствуй, братец.
— А ты цветешь краше прежнего, Машута. Мужней женой быть тебе к лицу.
Женщина зарделась и шутливо махнула рукой. Это была сестра Буйносова, Мария Петровна. С тех пор, как она вышла замуж за боярина Ивана Воротынского и переехала в Перемышль, виделись они редко, и приезд брата был для молодой хозяйки большой радостью.
Род Буйносовых-Ростовских происходил от Рюриковичей, оба — и Иван, и Мария — были знатнейшими людьми. Их старшая сестра, Екатерина, пять лет назад стала женой царя Василия Шуйского, а после его низложения томилась в монастыре.
А теперь сразу два родственника Буйносова считались претендентами на престол. Одним из них как раз был муж Маши, боярин Воротынский, вторым — князь Иван Семенович Куракин, брат его жены Марии Семеновны.
— Ой, батюшки, да что это я? — всполошилась хозяйка. — Пожалуй к столу, сейчас трапезничать будем.
— Постой, Марьюшка. Дело у меня, неможно нам время терять. Ивана-то твово нет?
— Так в Москве ж он.
— Ну да, ну да. Оно и хорошо. Проводи-ка в свою светелку, чтоб никто нам не мешал.
Вскоре они уже сидели на обитых мягким сукном стульях друг напротив друга.
— Что стряслось, Ваня? — с тревогой спросила Мария.
— Не пужайся, сестрица, ничего дурного. Супротив того, коли мы с тобой поспешаем, то могет статься, лучше прежнего заживем. Слыхала ты про младенца, посланца Божьего?
Глаза боярыни округлились от удивления.
— Не слыхала. Неужто Господь смилостивился и послал нам, грешным, заступника?!
Погладив небольшую бородку, Иван посмотрел в забранное ажурной решеткой окно. Да, нелегко будет убедить сестру… Скажешь что не так — и упустишь столь близкое счастье. Она баба пугливая.
Он натужно откашлялся и начал:
— Недели две аль три тому на алтаре Успенской церкви нашли мальца. Уж затемно было, спать ложились, ключарь пошел замкнуть, а тут он, орет как оглашенный. Народу сбежалось — страсть. И бояре, и челядь. Крест на нем был какой-то невиданный. Федор Шереметев подхватился и забрал чадо в свои палаты, дескать, для егонного обережения.
Женщина смотрела с удивлением и недоверием, то крестясь, то качая головою.
— И теперича на Москве весь люд посадский болтает, что младенца того царем нарекут. А мне не верится, что и впрямь посланец он. Мыслю я, кто-то из бояр сынка свово подложил, дабы потом от его имени сподручно было править. Смекаешь, куда я клоню?
Мария покачала головой.
Буйносов недовольно поморщился. Ну что же ты, сестрица? Неужто объяснять надо?
— Ну, слухай. Пока еще младенца на Москве мало кто видал, так что, ежели мы поспешаем, то смогем его подменить на Алешку. И тогда вот она, держава-то царская, только руку протяни.
— На какого Алешку? — удивилась сестра.
— Ну что ты, Маруся, право, — начал терять терпение Буйносов. — Забыла, как сына твово звать?
На лице женщины мелькнуло понимание, она тут же вскочила и заполошно всплеснула руками.
— Да в уме ли ты, Иван? Чтоб я свою кровиночку на такое дело отдала?
Ну вот, началось. Ох и хлопотный народ эти бабы!
— Тихо, тихо. Сядь и послухай. Супружник-то твой алчет государем на Москве сесть?
Мария кивнула.
— А выберут его?
— Не ведаю я, братец.
— Вот то-то, а я ведаю. Вся Москва нонеча за младенца этого, и коли мы чего с тобой не надумаем, не видать Ваньке твому державы как ушей. Да помысли, сестрица, он же тебе благодарен будет, шутка ли — царев отец! Да и ты государыней станешь.
Но женщина лишь испуганно смотрела на брата и качала головой.
— Не пойму я тебя, Маруся, али ты сыну свому счастья не желаешь? Ты только слушайся меня, и тогда и он, и вы с Иваном до конца дней будете пребывать в покое и благости.
Сладкие речи проникали в сердце Марии, будя в ее воображении картины будущей жизни в царских теремах.
— Так а что делать-то надобно?
Мимолетная улыбка мелькнула на губах Буйносова. Наконец-то! Похоже, дело сдвинулось.
— В вечеру своим челядинцам скажи, что с Алешкой сама погулять желаешь. Отойди от околицы, я его там и заберу. А ты выжди маленько, а потом криком кричи: пропал, мол, сын. Люд со всего посада сбежится, ты рыдай да сказывай: появился-де с небес свет золотой, столбом вниз, да прямо на Алешку, а как рассеялся — мальца-то и нету. И прикажи тута бегать да искать его везде, дня три, не меньше. А я покамест того мальчонку-то выкраду да на нашего Алешку и подменю.
Побледневшая Мария с ужасом смотрела на брата, глаза ее блестели в сгущающихся сумерках. Она никак не ожидала, что придется отдать сына. Нет, такое не стоит царского венца!
