Все повернулись к Юнусу. Шамси метнул на него возмущенный взгляд: перебить почтенного муллу хаджи Абдул-Фатаха — вот наглый малый! Абдул-Фатах уловил этот взгляд и легким движением руки успокоил Шамси.
— Кто же, по-твоему, если не иноверцы дрались против достойных мусульман? — мягко спросил он Юнуса.
— Это была война бедных против богатых, рабочих и крестьян против промышленников и беков! — ответил Юнус.
«Что он, на митинге, что ли? — негодовал Шамси. — Пусть болтает сколько угодно у себя на промысле или на площади, а не в моем доме!»
— Он весь новруз нам испортит! — жалобно шепнул Шамси соседу.
Юнус услышал.
прочел он со страстью.
Все зашептались: этот наглец в самом деле хочет испортить торжество, превратив его в митинг! Один лишь Абдул-Фатах оставался с виду спокойным.
— Это что еще за изречения? — насмешливо спросил он Юнуса. — Когда ты был моим учеником, я тебя этому не обучал.
— И очень напрасно! — ответил Юнус. — Это стихи Алекпера Сабира!
— Сабира? — переспросил Абдул-Фатах таким тоном, словно услышал это имя впервые, хотя знал самого поэта и его стихи.
Он познакомился с Сабиром много лет назад, в пору своих странствований по Ближнему Востоку. Насмешливый, острый ум поэта пленил молодого Абдул-Фатаха, но сами мысли поэта были столь необычны для среды, в которой вращался Абдул-Фатах, столь чужды идеям, какие усвоил молодой пилигрим под зеленым знаменем панисламизма, что приводили его в ужас.
Позднее Абдул-Фатах имел возможность встречаться с Сабиром и в Баку. Но Сабир в те дни призывал трудовой народ объединиться независимо от веры и национальности, звал на бон против богачей и угнетателей. Одна только мысль, что мусульманин может пойти рядом с иноверцем против своего же мусульманина, казалась тогда Абдул-Фатаху чудовищной и настораживала против поэта. Ко всему, поэт тогда сотрудничал в революционно-демократическом журнале «Мулла Насреддин», высмеивающем реакционное духовенство, и поддерживать знакомство с людьми из такого журнала мулла хаджи Абдул-Фатах счел неудобным и опасным.
«Ты стал страданьем бедняков, новруз!..»
Абдул-Фатах знал эти стихи давно. Они оскверняли то, что должно было быть священным и дорогим для каждого мусульманина — светлый праздник новруз. Мулла верил, что стихи Сабира не примет ни одно мусульманское сердце. Как он ошибся! Прошло десять лет со дня смерти Сабира, а рабочий парень, на память, со страстью и убежденностью читает его стихи!
И Абдул-Фатах сказал:
— Я помню тебя еще мальчиком, когда твой отец, бедный человек, привел тебя в училище. Твой отец, помнишь, сказал мне, согласно обычаю: «Возьми себе, мулла, его мясо, а мне возврати кожу да кости». Но я ответил отцу, что дети — это деревья нашего сада и что нет нужды подпирать палкой неискривленные. Я верил, ты будешь стройной пальмой…
— Ты поспешил, мулла! — вставил Юнус с усмешкой. — Не пальмой вырос я в твоих глазах, а кривой верблюжьей колючкой!
— И я делал добро твоему отцу, и учил тебя, как родного сына, и ни разу тебя не ударил… — продолжал Абдул-Фатах, но Юнус его прервал:
— Уж лучше б ты бил меня, да только б учил чему следует, а не молитвам и намазам!
Гости зашумели, заволновались. Некоторые встали.
— Безбожник!
— Большевик проклятый!
— Зачем он пришел сюда?
— Выгнать его нужно отсюда!
И опять один лишь Абдул-Фатах оставался с виду спокоен, и только лицо его выражало огорчение и обиду. Движением руки он восстановил тишину.
— Меня, старика, ты можешь оскорблять, сколько позволит тебе твоя совесть, — сказал он с подчеркнутой кротостью, но когда речь идет о религии…
Юнус встал.
снова прочел он строки Сабира.
Это было слишком!
Абдул-Фатах закрыл лицо руками. Все повскакали с мест, готовые броситься на Юнуса, избить его, растоптать. Гости вопрошающе поглядывали на хозяина — за ним было слово.
Шамси был в смятении… Так испортить светлый праздник новруз, на который истрачено столько денег, возложено столько надежд! Опозорить на всю Крепость! Откуда взялись у простака Дадаша такие подлые дети?.. Шамси подошел к Юнусу.
