В спорах с Виктором Ивановичем Хабибулла держался почтительно, любезно, но в глубине души питал к нему острую неприязнь и часто за спиной своего противника давал волю обуревавшим его чувствам, характеризуя Виктора Ивановича как великодержавного шовиниста, рисуя неизбежные в работе мелкие промахи его, как серьезные ошибки и провалы.
— Я уважаю, ценю Виктора Ивановича не меньше, чем вы, поверьте! — говорил он в ответ на возражения. — Но Виктор Иванович, как чисто русский человек, коренной житель Твери, не может, к сожалению, понять задач нашего азербайджанского искусства и, откровенно говоря, часто бывает не на высоте… Впрочем, и мы, азербайджанцы, оказались бы в таком же положении, пытаясь справиться с задачами русского искусства, — добавлял Хабибулла, стараясь подчеркнуть свою объективность, беспристрастие.
К этим спорам об искусстве жадно прислушивается Баджи.
Кто из спорящих прав: Хабибулла? Гамид? Виктор Иванович?.. Или, может быть, по-своему прав Чингиз, утверждающий, что не к лицу учащимся техникума вступать в эти споры о тарах и кеманчах — они не какие-нибудь сазандары или зурначи, а студенты, будущие актеры?.. Трудно разобраться!
Трудно… Но что-то настойчиво подсказывает Баджи: не нужно соглашаться с Хабибуллой, с Чингизом — правы Виктор Иванович и Гамид… Да, конечно, многое в азербайджанской и русской музыке несходно. Но что из того? Вот ведь охотно посещают русские азербайджанскую оперу, а азербайджанцы — русскую. Саша, Виктор Иванович, тетя Мария нередко просят ее петь азербайджанские песни и заслушиваются ими. И разве у нее самой не вызывает иной раз слезы песня исконно русская?
Дом Шамси опустел. Хозяин без цели слонялся по комнатам.
Дочь — в доме мужа. Младшей жене дан развод, и она теперь с другим. Баджи совсем отвернулась от него, носа не показывает. И даже единственный сын — не с ним, с родным отцом, а где-то далеко на промыслах, в доме чужого человека, большевика.
Три года не видел Шамси сына.
Препятствовало встрече прежде всего мужское достоинство, самолюбие: как посмотрит он в глаза Ругя, приехав на промыслы? Презрен мужчина, брошенный женой! Затем надо учесть: прийти в дом в отсутствие мужа — неприлично, а в присутствии — небезопасно; дождешься, что новый муж скажет: «Мало тебе, старый осел, своей старухи, так по чужим женам ходишь?» — да еще бока намнет. Наконец, нельзя забывать и того, что идти нужно в дом к большевикам…
Три года не видел Шамси сына, хотел свыкнуться с мыслью, что сын для него как бы умер. Кто знает, быть может, там, в неведомом мире, над голубым небом, Бала-старший счастливей своего младшего брата?
Но Бала-младший был жив, и Шамси томился желанием его видеть.
— Неужели я не увижу моего сына, моего мальчика? — вздыхал Шамси, слоняясь по опустевшим комнатам.
Мулла хаджи Абдул-Фатах его утешал:
— Не сетуй, Шамси. И будь мужчиной; съезди на промыслы и вырви сына из недостойных рук любой ценой — добром, хитростью, силой. И тогда… — Абдул-Фатах в сотый раз возвращается к любимой теме, — тогда отдашь его в медресе, затем пошлешь, как меня в свое время отец послал, в Персию, в Неджеф или в Хорасан, в высшую школу для мулл. Возвратится оттуда твой сын ученым муллой, будет служить аллаху и хорошо зарабатывать.
— Поговаривают, будто муллы свой век отживают, отстают от жизни, — робко вставляет Шамси.
Абдул-Фатах снисходительно улыбается:
— Не такие мы глупые, чтоб отставать!
Есть доля правды в его словах. С целью привлечь паству, в мечетях с некоторых пор устраиваются особые чаепития, духовные концерты, песнопения и даже нечто вроде лекций на тему о пользе просвещения и гигиены. Больше того: находятся бойкие муллы, которые с помощью туманнейших иносказаний, рассыпанных в коране, решаются возвещать с минбаров, что мусульманство и коммунизм — две стороны одной и той же веры и что коммунизм искони предусмотрен и предсказан самим аллахом. «Нет ни зернышка во мраке земли, ни свежего, ни сухого, о котором не было бы сказано в священной книге!»
— Мы должны брать пример с Турции, — говорит Абдул-Фатах. — Там мечети оборудуются теперь совсем на новый лад: скамейки вместо ковров, играет музыка, молитвы поются но нотам.
— Скамейки? — удивляется Шамси. Бездушные жесткие доски вместо нежного, теплого ворса молитвенных ковриков? Музыка, песни, будто в театре? Нет, это ему не по нутру!
— В мечети будет открыт свободный доступ женщинам, — безжалостно продолжает Абдул-Фатах.
— Женщинам? — ужасается Шамси.
— А что ж в том дурного? Мы и здесь, в Баку, готовы их приглашать в мечети.
Шамси не верит своим ушам:
— Здесь, в Баку?
— Пусть лучше ходят в мечеть, чем в женский клуб! — разъясняет Абдул-Фатах.
С последним Шамси приходится согласиться: если б Ругя, вместо того, чтоб шляться в женский клуб, посещала мечеть, все, конечно, осталось бы по-старому. Согласиться, в конце концов, приходится Шамси и с тем, что советами Абдул-Фатаха относительно Балы не следует пренебрегать.
Шамси поехал на промыслы.
Он вырвет сына из недостойных рук — добром, хитростью, силой!
