— А не перегрузим ли мы тогда репертуар театра иностранщиной?
Баджи широко раскрыла глаза… Годы назад, в гостях у Али-Сатара ей довелось как-то увидеть в его альбоме старые фотографии: Али-Сатар в роли Осипа в «Ревизоре», он же — в роли Кнурова в «Бесприданнице», в роли Луки в «На дне». Переворачивая страницы альбома, словно страницы истории родного театра, она еще тогда убедилась, сколь неразрывно связан азербайджанский театр с русской классической драматургией.
— Тебе, Чингиз, видному деятелю комитета по делам искусств, пора бы знать, что русская классика для нас — не иностранщина! — сказала она.
Чингиз спохватился:
— Ты неверно истолковала это слово — я просто обмолвился. Ну кто же, как не комитет, знает и ценит огромное значение русской передовой драматургии и вообще прогрессивное влияние русской театральной культуры в целом и так далее?
«Вообще, в целом и так далее!..»
— Гамид говорил как-то, что мечтает поставить «Грозу» Островского. Что ж, я всячески поддержу его. Он хотел бы, чтоб ты играла Катерину. И здесь спорить с ним не приходится: ну кто же более тебя достоин стать «лучом света в темном царстве»? — Чингиз засмеялся, довольный своей остротой.
Положительно, в то утро Баджи не узнавала его!..
Проводив Баджи до дверей, Чингиз вернулся к столу, вынул папиросу, но так и не закурил ее — задумался. Не сегодня-завтра, по злой иронии судьбы, придется ему собственноручно подписать приказ о снятии «Наших дней» с репертуара.
Немало унизительных минут пережил Чингиз в разговоре с Баджи, но подобно тому, как некогда легко смирился со своей неспособностью быть актером, так и теперь он не впадал в отчаяние от неудачи на стезе драматургии.
Наконец он зажег папиросу, втянул в себя дым и, увидя на зеленом сукне стола список пьес, вписал в него «Грозу». Откинувшись в кресле, он окинул взглядом богатое убранство кабинета начальника и пришел к неожиданному утешительному выводу, что руководить искусством значительно легче, чем творить самому.
Баджи тем временем спускалась по мраморным ступенькам лестницы.
«Похоже, что у Чингиза хватило ума, а может быть, хитрости, чтоб круто повернуть политику, — размышляла она. — Но, так или иначе, отныне ему придется действовать в интересах театра, искусства!.. — Она вдруг вспомнила о Гамиде. — Нужно скорей проведать беднягу, поделиться с ним новостями, обрадовать его. А затем — в театр, к товарищам!..»
Выйдя на улицу, Баджи встретилась со Скурыдиным.
— Ласкающий твой лик блистает, как заря! — с шутливым пафосом приветствовал он ее стихом классической поэзии и в то же время давал понять, что не придает значения их недавним столкновениям. Но, увидев ее холодное лицо, он перешел на прозу: — Видели вы новое начальство?.. — Скурыдин кивнул на здание комитета. — Как там выглядит наш Чингиз? Не заважничал? Я еще не видел его в председательском кресле.
— Полон новых идей и планов… Ждет помощи от друзей… Вы, наверно, к нему?
— Мы — друзья, как знаете.
— Да, в друзьях люди всегда нуждаются!.. — И, уже уходя, добавила: — В добрых друзьях, конечно!
Советская Армия двигалась вперед, нанося врагу сокрушительные удары.
Зимой того года полностью была снята блокада Ленинграда. Весной освобождены были Одесса, Севастополь. В разгар лета — Минск, Вильнюс, сотни и тысячи населенных пунктов. Все чаще раздавались в Москве победные салюты.
В один из знойных июльских дней к Баджи явилась Фатьма с письмом в руке.
— Не знаю, радоваться или плакать… — сказала она, протягивая письмо, а слезы так и лились по ее щекам. — Сейчас получила… Вот, прочти…
Оказывается, Абас ранен, уже две недели находится в Баку, в госпитале. Хочет повидаться с родными.
«Радоваться или плакать?.. — с болью в сердце подумала Баджи. — О, если б Саша, пусть даже тяжело раненный, появился в Баку так же, как Абас!..»
— Радоваться нужно, Фатьма-джан, радоваться! — ответила она, обнимая Фатьму. — Шив он, а раны заживут!
Да и что другое могла она сказать, если месяц назад пришло известие, что Саша убит. В семье, казалось, уже и не ждали иного, но горестный листок со словами «погиб смертью героя» обрушился на всех как неожиданный удар.
— Спасибо тебе, Баджи, за добрые слова… — сказала Фатьма, вытирая слезы. — Что ж, пойду в госпиталь, повидаю моего мальчика.
Она направилась к двери, но Баджи остановила ее.
— Я пойду с тобой! — сказала она: уж если не дано ей счастья увидеть Сашу, то хотя бы приобщиться к радости других.
А вслед за матерью попросилась и Нинель:
— И я с вами! Можно?..
Все они пришли в госпиталь. Но в палату пустили только Фатьму — мать раненого.
Дожидаясь ее, Баджи и Нинель уселись на скамье в чахлом больничном садике. Июльский зной, разморив их, не располагал к разговору, и Баджи, полузакрыв глаза, молча наблюдала за соседними скамьями, где сидели раненые в больничных халатах и пижамах, курили, играли в домино.
