Час от часу не легче! Пожалуй, им всем там самое место. Вот и самое разумное, извините за каламбур, объяснение!
И все-таки следует прояснить это.
– А кто она такая?
– Марта, дай мне спокойно искупаться.
– А кто такой Саша Маркелов?
– Не знаю.
– Точно не знаешь? Это важно.
– Точно не знаю. Отойди от двери.
– Пап, ты можешь со мной поговорить?
– Могу. Минут через двадцать.
Я отошла от двери, и вновь раздался звонок. На этот раз звонил домашний телефон. Какие они неугомонные! Я сняла трубку.
– Алло.
– Ты уже дома? – обрадовалась Наташка. И тут же обеспокоилась, – или ЕЩЕ дома?
– И то, и другое.
– Марта! Вернись, пожалуйста, в архив. У меня душа не на месте.
Вот бы твою душу да на место моей души, подумала я, а вслух сказала:
– Иду.
Сидеть и ждать двадцать минут было выше моих сил. Тем более, папа дважды подтвердил, что не знает Сашу. Я чувствовала и без Наташки, что в архив надо вернуться. Только по другой причине. Чтобы отыскать этот чертов журнал.
Я вышла на улицу и поехала в школу.
Вечером школа выглядела непривычно – тихо, никакой суеты у крыльца, никаких голосов. Огромные темные окна. Даже не верится, что совсем недавно тут разыгралась сцена погони. Вспомнив о ней, я замедлила шаг. А вдруг он там, внизу, этот Саша? Ждет меня с топором. Зайду, а он – тюк… Еще не вечер! С этими оптимистическими мыслями я подошла к двери подвала. На ней висел бутафорский замок. Мы с Наташкой называли его «муляж». Выглядел он очень солидно, особенно издалека. Да и вблизи, если его не трогать, он смотрелся неплохо. Но открывался легким движением руки.
Я открыла подвал, спустилась на одну ступеньку и прислушалась. Стояла, как говорят в таких случаях, мертвая тишина. Я ощутила ее кожей и слегка отпрянула. Она была не просто мертвая, эта тишина, а даже какая-то агрессивная. Коридор как будто сузился и приобрел зловещие очертания. Да, вечером и без Наташки в подвале было, мягко говоря, неуютно. Я решила не включать свет, чтобы не привлечь внимание с улицы, а посветить себе брелоком с фонариком на конце. Осторожно обойдя трубу, я шаг за шагом придвигалась к архиву, и этот путь казался вечностью. Но ничто не вечно, и в конце концов я оказалась у двери архива. Дверь была Наташкиными стараниями прикрыта, насколько это было возможно, но все равно неплотно. Я потянула ее на себя, и слабый скрип в безмолвии подвала отозвался жутковатым эхом.
И вновь я оказалась в этой маленькой комнатке, набитой пыльным старьем. Опять окинула ее взглядом. Процедура напомнила мне детскую игру «найди десять отличий». Отличия были. Стул и скамейка стоят в традиционном положении. Слегка развернута в сторону стопка сценариев. Небольшой хаос в области стенгазет – наверно, среди них Наташка искала плакат; чуть больше обычного выдвинута на верхней полке палатка. Исчез бокал. А вот и искомые журналы в углу. На фоне нарушенного порядка их вид отличается первозданной нетронутостью.
Я присела на свою маленькую скамейку и неприязненно посмотрела на журналы. Вот они, прямо передо мной. Лежат точно так же, как и утром. Я взяла самый верхний и раскрыла на середине. Рубрика «Наш огород». Что может быть с этим связано? Вспомнилось, как наш класс трудился на пришкольном участке, как мы сажали картошку, капусту и морковь, и как весело и дружно шла работа. Воспоминания, как и следовало ожидать, вызвали легкую ностальгию. Я перевернула страницу. Статья «Искусство рыбной ловли», подробный рассказ о крючках и наживке. Это вообще не навевает никаких ассоциаций. Я пролистала журнал и вкратце ознакомилась с особенностями ухода за морскими свинками, узнала, когда лучше пересаживать фиалки и бегло прочла краткую историю гобеленного ткачества. И закрыла журнал. Дальше смотреть нет смысла. Я не знаю, что искать. И только попусту теряю время. Надо запереть архив и возвращаться домой, отец, наверное, волнуется, куда я делась. Я тоже всегда за него волнуюсь, стоит ему даже ненадолго задержаться на работе. Это у нас семейное.
Кстати, я где-то недавно слышала эту фразу. Стоп. Это же Машка сказала. Я вновь мысленно увидела ее перекошенное от злобы лицо, и услышала вопли «Не разговаривай с ней! Убийца! Это у них семейное!» Нет, она как-то не так сказала. А, вот: не семейное, а генетическое. В данном случае практически то же самое. Значит, подразумевается, что в нашей семье убийца я и кто-то еще. Это очень серьезное обвинение. Неужели такие слова можно вот так, походя, бросить в лицо человеку? А если не просто так, значит, у Машки есть основания считать, что я убийца и что кто-то из предков передал мне свою генетику. Кто? Бабушек и дедушек я не помню. Маму… Я потерла бровь, вспоминая…
Раннее-раннее утро. Из кухни, залитой ярким светом, доносится шипение сковородки, дурманящий запах блинчиков… И звонкий, как птичья песня, смех. А потом смех приближается, и вместе с ним приближается острое, родное тепло, меня обволакивает свежее дыхание и обнимают нежные, сильные руки. Это все, что я помню о маме. А Машка не может помнить о ней ничего.
Значит, она имела в виду отца.
