— Ты прав, разницы нет, — отвечаю я. — Кстати, насчет толерантности и всего такого. А почему Миранда — «король», а не «королева»?
— По той же причине, по которой Венедикт, Андрей и Борис — дамы.
Вроде звучит забавно, но улыбка не появляется.
— К каким мастям они относятся? — спрашиваю я.
— Венедикт — пики, Андрей — трефы, а Борис — бубны. — При упоминании последней масти сатир мрачнеет.
— Ти, дама черв, говорила, что у нее плохое предчувствие… Блин! — Я спотыкаюсь о палую ветку, но удерживаюсь на ногах. — В общем, она догадывалась, что все может пойти не по плану. — Отмахиваюсь от назойливой мошки и уточняю: — Она экстрасенс?
— Все дамы немножко экстрасенсы, а некоторые еще и медиумы. Так что с ними надо держать ухо востро.
Лес редеет, и вскоре мы выходим к станции. Несмотря на то что касса не работает (полвека как минимум), расписание тут все-таки имеется. Тупо смотрю на цифры и понимаю, что не могу соотнести их с реальным временем — часов нет, а ориентироваться по небу я не умею. Впрочем, последняя электричка должна прийти в двадцать два с копейками, а сейчас явно раньше.
Обрушившись на скамейку, я разглядываю убитые кроссовки. Сатир заваливается рядом и все пытается пристроить затылок мне на колени, но я всякий раз отодвигаюсь, пока не оказываюсь на самом краешке лавки. Рогатый победно водружает голову на мои ноги и спрашивает с таким видом, будто я ему что-то обещала:
— Может, хоть за ушком почешешь?
— Обойдешься.
Цельсии стремительно валятся вниз, а время словно стоит на месте. Меня начинает потряхивать от прохлады и нетерпения. Как же не хватает мобильника — так бы хоть знала, который час.
Крис наверняка с ума сходит и придумывает всякое: что отец приехал в город, выследил меня и увез в какое-нибудь захолустье, чтобы расправиться. Кое-что из этого правда: я действительно в захолустье. И отец уже пробовал однажды избавиться от меня…
Я вздрагиваю, спихиваю голову сатира и резко встаю. Надо размяться, а то холодно становится. И тревожно. Расхаживаю туда-сюда по платформе, периодически поглядывая на деревья. Приступ беспокойства потихоньку проходит.
На закате лес выглядит безопаснее, чем днем. Он разнеженный и спокойный. Будто человек, отдыхающий после трудной работы. Багряно-фиолетовое небо укутывает его бархатным пледом, и лес уже готов задремать.
Не знаю почему, но я предпочла бы сейчас вернуться в чащу, а не торчать на пустой платформе. Там хотя бы можно спрятаться, а тут я — на обозрении. Прямо как одинокий фонарь на станции. Он уже зажегся и скоро приманит мотыльков. Как бы и мне кого не приманить.
Тревога закипает внутри, легкими и колкими пузырьками взлетая вверх, к горлу.
— Не знаешь, сколько времени? — Я кидаю взгляд на сатира.
Он показывает запястья:
— Видишь часы? Я — нет.
— Ты же можешь слетать до ближайшего города и узнать, — терпеливо, но настойчиво говорю я.
— Полеты, между прочим, утомительное дело, — вредничает рогатый. — К тому же на все мои просьбы ты вечно говоришь «обойдешься», а я по первому твоему хотению должен…
Я уже собираюсь уступить: «Ладно, давай почешу тебе за ухом», но вспоминаю о нашем утреннем договоре:
— Вообще-то я согласилась пойти с тобой в Терновник. В обмен на помощь. Так что дуй на ближайший вокзал и узнай время.
— Какая же ты черствая. — Рогатый выпячивает губу, складывает брови домиком и растворяется в воздухе.
— Шут гороховый, — ворчу я и внезапно осознаю, что осталась на станции совсем одна. Закат догорает. Еще немного — и настанут сумерки. Я смотрю на тропу, едва заметную в траве, и думаю, куда она ведет. В деревню, дачный поселок или в никуда? Что, если она просто петляет, петляет по лесу, а потом обрывается?
Вспомнив черную избу, я пытаюсь представить, кто в ней жил. Может, всего-навсего лесник — добрый и одинокий дедуля с усами-подковой. Он пил чай с сахаром, не доставая ложечку из кружки. А летом вместо кепки носил сложенную из газеты шляпу а-ля Наполеон.
Но чем дольше я думаю об этом, тем четче представляю себе горбатую старуху с седыми патлами. Она подвешивала под потолком пучки сухих трав и угощала грибников, заплутавших в лесу, самодельными настойками. А потом вялила мясо на солнышке и консервировала на зиму глаза, всем другим предпочитая серые…
— Кхе! — хрипло гаркает за спиной.
— О боже! — Я подпрыгиваю на месте и оборачиваюсь.
Сатир вовсе не выглядит довольным, хотя должен бы: он ведь только что напугал меня, не приложив к этому ни малейших усилий. Где же мерзкая ухмылка?
— В Питере за время моего заточения ничего не изменилось в плане железных дорог. Электрички не будет. Поломка на линии.
— Как поломка? — ахаю я. Вмиг накатывает паника. Телу становится жарко, а следом холодно. Что мне делать? Не ночевать же в черной избе!
Старуха, придуманная мной, щерит беззубый рот, наливает в рюмку коричневую муть и манит узловатым пальцем.
Я встряхиваю головой, отгоняя видение.
— Не трясись, малыш. — А вот и ухмылка. — Тут недалеко трасса. Будешь голосовать — кто-нибудь да подберет.
