— Я его и в глаза не видела. Где тут кого-нибудь увидишь, в этом глухом углу?
— Аг-га, ты, значит, видеть кого-то хочешь!
Женщина начала злиться:
— Хочу! Хочу видеть! Я ношу его в мыслях и всегда вижу его, хотя и не видела ни разу.
— Ты в своем уме?!
Последние слова свои женщина произнесла, должно быть, для самой себя — тихо и печально. И тихо после этого стало на какое-то время в хате. Потом вдруг послышался шум, что-то вроде упало, и очертания двух фигур выросли на фоне окна. Я подбежал и забарабанил кулаком в раму.
Уже удаляясь от окна, на ходу, я слышал, что в доме все стихло, а я шел, сдерживая нервное желание пуститься бегом. Уже за забором встретил Маньку — во всем белом она вышла из кухонной двери.
— Кто тут ходит?
Я подошел ближе и молчал.
— Там… — Она показала рукой в сторону окон.
— Да-да… Я уже постучал кулаком в раму.
— Вы? Вы были там?.. Слышали?
— Был и слышал. Там уже все тихо.
Она обрадовалась, потом впала в задумчивость. Мы шли с нею вдоль огородов, и вдруг она, словно что-то припомнив или до чего-то додумавшись, жестким голосом спросила:
— А что это вы ходите ночью под окнами? Да еще когда они открыты?
Она остановилась и грубо задержала меня, взяв за руку.
«Какая ее муха укусила? — недоумевал я. — Неужели она обо мне и о Наде что-то нехорошее подумала? А может, тут все дело в ней самой?»
Эту свою последнюю догадку я проверил так: взял обеими руками Манькину руку и сказал:
— Я думал, вас там встречу.
Это изменило весь ход дела. Она посмотрела на меня и так просто и мило, чисто по-женски сказала:
— А я не сплю всю ночь. Они там поладить никак не могут, а мне беспокойство. Хоть не ночуй в доме. Завтра пойду спать в сад, на сено.
— Это в те копны?
— В копны.
Мы дошли с нею до самого гумна, и оттуда я проводил ее назад, до кухонного крыльца. Начиналось утро.
Часа через три, встав, я встретился с Манькой во дворе. Она улыбнулась мне, а я ответил кивком. Тут по двору прошла Надя, хмурая и молчаливая. Без всякой, скорее всего, нужды она дошла до ворот и вернулась. Потом обошла весь дом, увидела меня и не сказала ни слова. Я поспешил исчезнуть с ее глаз. Тихо — и ладно.
В тот день к обеду мы кончили возить солому, Юлик стал прикидывать, нет ли в его договоре чего-нибудь такого, чего бы не выполнил Юрась. Потом, не найдя зацепки, принялся подшучивать над Надей с ее трагическими переживаниями. Пришел Юрась и снова разворчался. Юлик не выдержал и послал его подальше. Тогда Юрась попробовал сорвать злость на Стасе. Стась подмигнул нам всем одним глазом, посвистел немного и поехал в совхоз — делать ему здесь было нечего. Я пошел его проводить, и тогда он мне сказал:
— Черт его разберет, что тут у них делается.
И, обтерев губы, погнал лошадей.
Юрась мрачно слонялся по двору, а Надя плакала.
В пятом часу она вышла из дому и знойной, пыльной дорогой зашагала с хутора.
Тогда и я вдруг почувствовал, что мне невмоготу оставаться здесь. Сказал об этом Юлику. Тот грубо хохотнул:
— Нашел в кого влюбиться. Пускай бы уж в Маньку, та хоть девушка.
— Да ни в кого я не влюбился.
— Еще чего скажи!
И он расхохотался.
Я пошел проститься с Юрасем.
Я покидал хутор в том настроении, которое всегда бывает в моменты особенной чистоты и тонкости, обостренности всех мыслей и чувств.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Недавно я услыхал, что Надя в ту же осень вышла замуж за какого-то мелиоратора, а Юрась снова подыскивает себе молодую жену.
И мною снова овладевает то самое настроение, с каким я тогда покидал хутор.
Это было как-то осенью за городом: на земле паровозная гарь и щебень и наши лопаты скребут землю.
Мы привыкли к мягкой сутеми дней и резкому стуку своих лопат и с мыслями легкими, как бездумье, копошимся на дороге.
В вышине тает дым — недавно прошел поезд, и черные дикие птицы опять возвращаются сюда, успокаиваются и что-то клюют, расхаживая по песку. И эта тишина — как начало покоя, таящего в себе тревогу.
Об этом я думал, глядя, как постепенно пустеет дорога, — заканчивали работу и тянулись назад, на товарную станцию.
Я не спешил, я хотел остаться один, чтобы пойти не на станцию, а в город. Сел на влажный песок и выжидал, и видел, как вскоре скрылись за холмом последние из тех, кто здесь работал, — две девушки в белых косынках и в синей одежде. Мало-помалу меня охватывало сожаление, что не пошел вместе с ними. Поблизости уже никого не было.
Тогда я тоже, неторопливо пошел, чтобы немного погодя свернуть по аллее в город…
Кто-то догонял меня — я отчетливо услыхал широкие шаги и скрип песка и мелких камешков под ногами. Я пошел еще медленнее, чтобы дать человеку скорее обогнать меня. А он поравнялся со мною, сам сбавил шаг и спросил:
— В город?
— В город.
— Выходит, нам по пути.
Он был широк в плечах и невысок ростом, лет под пятьдесят. Шагал размашисто, с силой вонзая посох в песок. И старался держаться рядом со мной.
— Куда бы мне там обратиться за советом?
— А в чем дело?
— С женой хочу развестись.
Он какое-то время молчал и разглядывал меня, словно решая, все ли мне можно говорить. Потом продолжил:
