— Слушай, — отозвалась она, — я тебя не пугала и пугать не думаю. Да и не такой ты человек, чтоб тебя можно было напугать. К тебе никакой страх не пристанет… Ты сам видишь, что — разве ж это жизнь у нас? Это чтоб весь век в этаком пекле жить? Лучше мне уйти отсюда. Я давно говорила об этом с людьми. И с Амилею говорила, и со многими там… К ним и пойду.
— Дак ты уже говорила?! Давно уже думала об этом?! В моей хате все это творится, а я ничего не ведаю!..
Он кричал и топал ногами.
Он переночевал в ту ночь на кухне, на лавке, а утром исчез из хаты, чтоб не видеть ничего и не слышать. Он стоял в перелеске, один, угрюмый статью, но не угрюмый теперь лицом своим. Как зверь, на которого издалека откуда-то пахнуло волей. Ноздри его раздувались, брови сдвинулись, и из-под них глаза сверлили ветреную даль. Высокая, чуть сутулая фигура его долго возвышалась в перелеске.
Там, на солнце, снег сошел, и прошлогодняя трава зеленила свои вершины. Один кустик ее, молодой, весенний, белесый, угодил под Бушмаров сапог. Подкованный каблук глубоко вогнал его в землю.
Пока не вернулся, Бушмар не думал, совсем забыл про свою хату, и про Галену с сыном.
В ту же ночь Винценты, окончательно оклемавшийся благодаря заботам сына, подпалил Бушмарово гумно. Ночь была без ветра, и гумно сгорело тихо, как свеча. В нем сгорело немало нажитого Бушмаром добра.
Между тем старому Винценты подпалить гумно было не легко. Он несколько раз возвращался с полдороги, одолеваемый страхом, затем снова шел. Он бродил в ночи долго, хлюпал по мокрому снегу, проваливался по колени в воду, подходя к гумну заливным лугом. Наконец, когда добрался и затаился за углом гумна, стал быстро креститься. Ткнув огонь под нависшую низко стреху, он изо всех сил бросился наутек. То и дело проваливался по дороге и весь вымок в ледяной воде до последней нитки. Домой он не пошел прямой дорогой, а сделал крюк лесом, чтобы не попасться на глаза людям — на пожар тотчас же стали сбегаться. Он рвался подпалить еще и Андрееву хату, но движение людей на дороге помешало ему. Измученный и промокший, добрался Винценты домой. Залез на печь, укрылся кожухом и забылся нездоровым сном. Назавтра проснулся в горячке. Проболел что-то с неделю и помер.
Бушмар же наказал брату, чтобы тот приехал. Брат охал и горевал, но не столько из-за того, что сбежала Галена, сколько из-за того, что сгорело гумно.
Мир был широк и просторен. В детском сердце рождалось, росло и жило восхищение им. Каждый прожитый день приносил все более полное постижение мира.
Так росли два брата.
Порой старые женщины, бабули колхозников, кивали головами, пускали даже, время от времени, слезу, причитая:
— Ай-ай, при живом батьке батьки не ведают. Это ж вот как им приходится, горемычным…
Амиля в таких случаях не церемонилась:
— А на кой черт им такой батька!
Галена же, та лишь подмигнет слезливой старухе:
— А они ж это и народились без батьки.
— Без батьки? А-ёй!
— Ага. Вот захотели да и народились.
И затем к Амиле:
— Ну что им тут растолковывать! Ты говори лучше тому, кто уразумеет твои слова.
Тогда и Амиля засмеется, радостно глянет на своих сынов. Галена же, если сделана вся работа, всегда нянчится со всеми тремя. Порой к троим присоединяет она четвертого — Андреева. Андрей тогда шутит!
— Во сколько матерей у моих сынов!
Он шутливо называет их всех своими сынами. Живут они не вместе, но рядом — через сени. В сенях пол пахнет свежею смолою, и потолка еще нет. Делается все не сразу. Трудно в один год сделать все. А еще трудней было сломить глупое упрямство иных соседей:
— Как же я брошу все, когда это мое?
— Дак и там же будет все твое, раз оно общее.
— Если общее, значится, не мое.
— Бушмар ты, — смеялся беспокойным смехом в ответ Андрей. — Это «мое» вон до чего человека доводит.
