Я ничего не ответил. Слова “некоторые всю жизнь мучаются спиной” меня добили. И потом, эта его непоследовательность: сам сказал, что у меня ничего нет, а теперь хочет
Через некоторое время (точнее не скажу) явилась моя жена. То есть моя будущая бывшая жена. Ну, то есть Элиза.
– Я приехала, как только мне позвонили.
– Очень мило с твоей стороны.
– Как ты себя чувствуешь?
– Ничего… это все спина… скрутило посильней… и я потерял сознание… ничего страшного.
– Но почему ты не сказал мне, что спина все еще тебя беспокоит?
– Я думал, что уже проходит.
– Думал он!.. Свинтус ты, ей-богу. Молчит, молчит. И вот во что это выливается.
– Да все в порядке, правда…
Элиза присела на краешек кровати. Здорово же она перепугалась. Давно не видел, чтобы она так за меня переживала. В какой-то миг у меня промелькнуло: а что, если эта история снова нас сблизит. Вполне вероятно. Я падаю на улице, и в одиночку мне не подняться. Вспышка боли была как бы окриком тела. Она побуждала нас хорошенько подумать. В том, как Элиза примчалась ко мне, в том, как сидела теперь рядом, мне виделась любовь. Но я ошибался. Это было проявлением привязанности, а не любви. Переход от одного чувства к другому подчас так коварно неуловим, что мы идем по границе, не зная, где мы – уже в Швейцарии или еще во Франции. Некоторые живут так годами, в полной неясности, в душевной неразберихе. Если у меня явная склонность к расплывчатости, то уж Элиза умеет все расставить по полочкам. У нее-то слова всегда найдут свою смысловую ячейку, а у меня они бы годами блуждали вокруг да около.
Чуть погодя, когда я в красках расписывал, что произошло, Элиза вдруг прыснула.
– Ты что?
– Да ведь это случилось сразу после твоего объяснения с родителями. Я так давно его ждала! Ждала, чтобы ты наконец все им высказал.
– Вот как?
– Я всегда пыталась тебя расшевелить.
– Думаю, они просто чокнутые. В любом случае теперь я решил все списывать на это.
– Ты и сам немножко чокнутый. У тебя все не как у людей.
– У меня?
– Да ты посмотри на себя. Когда у тебя болит спина, доходит до обмороков.
– И ты еще не все знаешь.
– А что такое?
– Да нет, в общем, ничего. Я бы так хотел, чтобы боль унялась.
– Бедный мой…
– Они подержат меня под наблюдением…
– Вот как?
– Да. Врач не слишком обнадеживает. Вид у него был неуверенный.
– Спросили бы меня. Уж у меня-то больше всех скопилось наблюдений.
– Очень смешно…
Мы поговорили еще немного обо всем и ни о чем, почти забыв, что находимся в больнице. Ни дать ни взять крепкая пара, благополучно преодолевшая разлад. Но это был не наш случай. У нас не было никакого разлада, и мы ничего не преодолевали. Элиза чудесно выглядела, и я подумал: вот за кем надо бы понаблюдать. А вовсе не за мной. Вдруг то, что представлялось мне поверхностной болтовней двух готовых расстаться людей, показалось исполненным особого значения. В самом нашем согласии было что-то прискорбное. Не нравилось мне это согласие. И у меня невольно вырвалось:
– Ты кого-нибудь встретила?
– Что-что?
– У тебя появился кто-то другой?
– Да нет… нет… Конечно же нет.
Вскоре она поднялась и сказала, что завезет мне кое-что из одежды. Мы еще помогали друг другу. По старой памяти. Я наивно полагал, что наш разрыв пойдет мне на пользу. Что это лишь часть того, что я ныне переживаю: тотального пересмотра всех ценностей, который нужен, чтобы мне стало легче. Но я ошибался. Жизнь без Элизы пугала меня, особенно сейчас, когда она вышла и оставила меня одного.
Я провалялся в палате несколько дней. И, как всегда, стоило мне попасть в руки медиков – все прошло. Меня просвечивали на рентгене, брали анализы крови, проделывали еще черт знает что, предусмотренное страховкой, но ничего нового не обнаружили. Спина не напоминала о себе, как, впрочем, и все остальное: больница была мирком на обочине, и вся жизнь здесь вертелась вокруг приемов пищи. Я ел кашки, смотрел по телевизору всякую дребедень, и, признаться, не так уж мне было плохо.
