Не о чем мне печалиться, откуда же слезы эти? Неужели сердце прощается со всем дорогим на свете – с этим вечером мглистым, с этим безлистым лесом... А мне о разлуке близкой ничего еще не известно.Все еще верю: позже, когда-нибудь... в марте... в мае... Моя последняя осень. А я ничего не знаю. А сны все грустнее снятся, а глаза твои все роднее, и без тебя оставаться все немыслимей! Все труднее!
<p>Глаза твои хмурятся...</p>Глаза твои хмурятся, горькие, мрачные, тянется, курится зелье табачное, слоятся волокна длинные, синие, смотрится в окна утро бессильное.Сердце не греется, дело не ладится, жизнь драгоценная попусту тратится. Может быть, кажется, может быть, чудится, что ничего уже в жизни не сбудется...Думаю с грустью: чего я сто́ю? На что гожусь я? – Место пустое! Чего я сто́ю с любовью моею, если помочь тебе не умею? <p>Гонит ветер... </p>Гонит ветер туч лохматых клочья, снова наступили холода. И опять мы расстаемся молча, так, как расстаются навсегда.Ты стоишь и не глядишь вдогонку. Я перехожу через мосток... Ты жесток жестокостью ребенка – от непонимания жесток.Может, на день, может, на год целый эта боль мне жизнь укоротит. Если б знал ты подлинную цену всех твоих молчаний и обид!Ты бы позабыл про все другое, ты схватил бы на руки меня, поднял бы и вынес бы из горя, как людей выносят из огня.<p>Не охладела, нет...</p>Не охладела, нет, скрываю грусть. Не разлюбила,– просто прячу ревность. Не огорчайся, скоро я вернусь. Не беспокойся, никуда не денусь.Не осуждай меня, не прекословь, не спорь в своем ребячестве жестоком... Я для тебя же берегу любовь, чтоб не изранил насмерть ненароком.
<p>Так уж сердце у меня устроено...</p>Так уж сердце у меня устроено – не могу вымаливать пощады. Мне теперь – на все четыре стороны... Ничего мне от тебя не надо.Рельсы – от заката до восхода, и от севера до юга – рельсы. Вот она – последняя свобода, горькая свобода погорельца.Застучат, затарахтят колеса, вольный ветер в тамбуре засвищет, полетит над полем, над откосом, над холодным нашим пепелищем.
