Унтер-офицер уланского полка Михаил Светлов по приглашению своего армейского друга Габриэля Звездочадского приезжает к нему на родину, в землю Мненотеррию, отгороженную от мира высокой стеной. Здесь стоят высокие горы и бегут кипучие реки, а люди рассчитываются друг с другом обещанием неведомых услуг. Габриэль предостерегает Михаила от этой формы оплаты, но тот пренебрегает запретом.
OBLIVION
Часть первая. МНЕМОСИНА
Иван Федорович и Николай Ильич. Встреча
Нас манит даль непройденных дорог,
А друг в дороге — радость и подмога…
И не сочтем высокопарным слог:
Нас всех друг другу посылает Бог!
И слава Богу — нас у Бога много…
Борис Пастернак
В усадьбе Ивана Федоровича Бережного, профессора словесности, собирателя рукописей, человека начитанного и эрудированного, свободно изъяснявшегося на шести языках, а еще на четырех даже сочинявшего стихи и эпиграммы, с раннего утра царило радостное оживление. Сновали из комнаты в комнату лакеи и горничные, со стуком растворялись окна, натиралась ароматным воском мебель, расставлялись в вазы цветы. На кухне кололи огромные глыбы сахара и перемалывали ароматный кофе, в чугунной плите на жарких березовых дровах запекались каплуны и пулярды под соусом из можжевеловых ягод. Дворецкий Ивана Федоровича лично спускался в погреб за настойками: ароматной смородиновой, терпкой кедровой и прозрачной как слеза янтарной. Из буфетной взамен повседневной оловянной посуды принесли тончайший белоснежный порцелин.
Такая встреча составила бы честь графу, однако гость Ивана Федоровича был куда скромнее. По окончании службы в чине генерал-майора вышел в отставку любимый племянник хозяина, который по дороге в собственное имение обещался навестить дядюшку. Родственники не виделись несколько лет, но за это время взаимная приязнь между ними не только не ослабла, но даже усилилась благодаря постоянному обмену письмами.
Письма эти с прилагаемыми картами военных действий Иван Федорович перечитывал по многу раз — делая пометки на полях, вскакивая с любимого кресла и принимаясь расхаживать по кабинету, возбужденно споря с невидимым собеседником. Людям с воображением живым и пылким часто присущи странности, каковые друзья охотно признают за ними как проявление самобытности, а завистники, напротив, порицают в пользу возведения собственной обычности в ранг высшего идеала. По прочтении неизменно аккуратный в обращении с бумагами Иван Федорович убирал письма в шкатулку красного дерева, замыкал ее на ключ и прятал подальше от любопытных глаз, словно редчайшую драгоценность. Сопровождая таким образом театр военных действий в качестве зрителя, профессор Бережной неизменно был в курсе событий на передовой. Человек одинокий, он ожидал племянника с тем нетерпением, что проистекало не из желания заполнить досуг, а от искренней благодарности и интереса.
Отставного военного Иван Федорович встречал в передней. Родственники обнялись. Поношенный мундир Николая Ильича так пропитался пороховым дымом, что даже после долгой дороги нес на себе этот запах, как носят ордена и медали, точно величайшую реликвию войны. Впрочем, наградами Николай Ильич тоже обделен не был, но как человек скромный не торопился выставлять их на всеобщее обозрение, а вез убранными среди вещей. Однако и без наград в госте легко угадывался военный, о том свидетельствовала лаконичная опрятность внешнего облика, по-армейски коротко стриженые волосы, уже подернувшиеся на висках сединой, движения — энергичные, скорые, но без напряжения и суетности, и более всего манера изъясняться — четко, по сути, минуя витийства.
— Здравия желаю, дорогой дядя! Я скучал по вам, ведь кроме вас да матушки в этом мире не осталось никого, кто беспокоился бы о моей судьбе, — с этими словами Николай Ильич сбросил на руки слуге шинель и следом за хозяином прошел в гостиную. — Известно ли вам, как ее самочувствие?
— Уважаемая Настасья Федоровна пребывает в отменном здравии. А что до душевного расположения, то тут исключительно ваша заслуга, ибо вы являетесь образцом сыновней почтительности. Кабы я решился на склоне лет обзавестись детьми, желал бы я, чтобы они походили на вас.
— Но, дядя, вы еще можете стать отцом парочки шалопаев.
— Ну-ну, избавьте меня от салонной лести, хотя бы и из благих побуждений. Hell is full of good meaning and wishings[1]. Я почитаю вас прямолинейным человеком, и позвольте мне далее оставаться при своем убеждении. Моими любимыми чадами навсегда останутся книги — их молчаливый покой я предпочитаю детскому смеху и топоту маленьких ножек. В старости трудно менять привычки, и мне решительно невозможно вообразить иное окружение. Но довольно о моей жизни, она скучна, да и только. Мне не терпится выспросить вас обо всем, что вы писали, и том, что не решились доверить бумаге.
— Можете всецело мною располагать. После выхода в отставку у меня стало столько свободного времени, что я право не знаю, куда его девать.