Воровка! Она не могла бы украсть, даже если бы захотела. Давным-давно, ещё мелюзгой, они с подружками попали на гулянье, где пьяный булочник скинул с плеч короб и завалился спать под берёзу. Девки и парни с хохотом растаскивали плюшки и пирожки, озоровали, кривлялись. Кто-то из шутников надел на голову булочнику дырявую корзину без ручки.
– Что же ты, Файка, стоишь? Хватай сушки, ешь! Вкусные! С маком! – подначивали подружки, с хрустом разгрызая перепавшую дармовщинку.
А она робела, комкала в руках косынку и не могла ничего сказать. То ли плакать хотелось, то ли убежать от стыда.
– А коли не воровка, то проваливай отсель! Прочь! Прочь! Убирайся к себе домой!
Посох старухи больно толкал Фаину в плечо и в спину.
Она поймала в кулак конец посоха и крепко дёрнула:
– Хватит драться! Нет у меня дома!
– Как это нет? – Старуха кивнула на ребёнка. – Выгнали небось за то, что в подоле принесла.
– Ни в каком подоле я не приносила. В няньках жила, а хозяйка нашла другую работницу.
– Вон оно как! Совсем народ озверел. – Насупившись, старуха пожевала губами. – Я тебя приютить не могу, у самой полна коробочка. Но ты вот что, девка, походи по дворам и порасспрашивай, где находится Домкомбед, – последнее слово она произнесла с расстановкой, словно заколачивала в стену гвозди.
– Домкомбед? – Фаина подняла глаза. – А что это?
– Домовой комитет бедноты, – сказала старуха. – Ты ведь беднота?
– Да, – кивнула головой Фаина. – Беднее некуда.
– То-то и оно. Значит, тебе туда прямая дорога. Скажи, что негде жить, они помогут. У нас тут в подвале бабёшка жила, Зойка Клыкова, может, слыхала?
– Нет.
– Ну, нет так нет. Так вот эту Зойку Домкомбед определил на житьё – живёт в квартире богатенной купчихи Бояриновой. В самолучшую комнату с этим, как его… эркером!
– Муж, что ли? – тупо переспросила Фаина, прижимая к груди проснувшуюся Настюшку.
– Ох, видать, ты совсем деревня, – вздохнула старуха. – Эркер – это балкон такой. В общем, вставай, выметайся и двигай искать Комбед, пока не стемнело. Нечего на чужой лестнице ошиваться.
Фаине всё равно надо было уходить – не поселишься же навечно в грязном подъезде. Поэтому она покорно встала и пошла к выходу. Может, и вправду поискать этот самый Домкомбед? Название-то какое: дом, да ещё и бед! Беда, да и только!
Люди в тёмном, тёмное небо, тёмный город – тьма пеленой качалась перед глазами, сливаясь в замкнутый круг без входа и выхода.
Пока в поисках Комитета бедноты Фаина кружила по улицам, стало смеркаться, и по пустынным мостовым стучали лишь шаги патрулей. Заслышав их, она пряталась во дворах, помнила, что вот так же ушёл из дому Василий Пантелеевич, а потом его нашли убитым.
Боялась не за себя – за ребёнка, ведь случись что с матерью, разве сможет выжить никому не нужное дитя? В лихую годину не до милостыни. Нынче не прежнее время, когда подкидышей подбирали сердобольные люди и определяли в приют. Бабы болтали, что некоторые специально своих младенцев отдавали в казённый дом, потому как там сироток примерно выучивали, определяли к ремеслу, а по выходе приписывали к мещанскому сословию и выдавали хорошее пособие на обзаведение хозяйством.
Сквозь буруны туч по небу упрямо катился диск луны. Приложив ребёнка к груди, Фаина достала из кармана кусок хлеба и закусила зубами сухую горбушку. Завтра хлеба уже не будет. От переживаний и усталости её колотила дрожь.
– Стой, где стоишь! Не двигайся!
От внезапного окрика Фаина вздрогнула, повернулась и увидела нацеленный ей в лицо штык винтовки. Судорожным движением она прикрыла собой Настю:
– Нет! Не трогайте ребёнка!
Темнота двора мешала рассмотреть людей, и Фаина не понимала, красногвардейцы это или бандиты, или и те и другие одновременно, но знала одно – она должна любой ценой спасти жизнь своей крохи, а значит и свою жизнь.
– Эй, да здесь баба! – раздался удивлённый молодой голос. – Кто такая?
– Солдатка я, – сказала Фаина, – ищу Домкомбед.
Боец, нацеливший на неё штык, закинул винтовку за плечо:
– Иди вперёд, да не рыпайся, а то не посмотрю, что солдатка. – Он оглянулся на товарищей. – Может, она врёт, а сама буржуйка недорезанная.
Он смачно, со свистом всосал через губу воздух и сплюнул себе под ноги.
– Будет тебе, Лёшка, бабоньку стращать, – сказал кто-то из патруля. – Не видишь, что ли, она с дитём?
Тот, что тыкал штыком, огрызнулся:
– Подумаешь, с дитём! Мы здесь всяких видели! – Протянув руку, он схватил Фаину за рукав. – А ну-ка, давай пошли с нами, там разберёмся, кто ты есть на самом деле.
Фаина нехотя поддалась, но в этот момент со стороны улицы раздался крик и послышалось несколько выстрелов. Хватка ослабла, и она снова осталась одна, не зная, куда деваться и где спрятаться.
Наугад пошла длинным проходным двором с вывороченными булыжниками под ногами. Посреди двора валялось старое тележное колесо, стояла чугунная чушка, топорщилась груда каких-то черепков – то ли битые горшки, то ли кирпичная крошка. Не успела повернуть за угол, как уши снова полоснул резкий голос:
– Стой на месте! Руки вверх.
