– Мне твой Гришка задаром не нужен! Я себе матросика присматриваю! – Весёлая молодайка лихо подбоченилась. Кругом засмеялись.
– Работницы, сейчас не время для шуток! – надсадно проорала агитаторша. Чтобы привлечь к себе внимание, она снова подняла флаг, кроваво затрепетавший на ветру. – Мы должны скинуть ярмо прошлого и встать вровень с мужчинами!
Водрузив знамя на плечо, она исподлобья оглядела развеселившихся женщин и остановила взгляд на Фаине:
– Вот ты, девушка, разве ты не хочешь стать свободной?
Под перекрёстным огнём многих глаз Фаина сконфузилась:
– Не знаю.
– Типичный образчик устарелого мышления! – воскликнула агитаторша, словно именно такого ответа и ожидала. – Но ничего, мы, большевики, научим тебя быть свободной, а не захочешь добровольно – заставим! Советская власть полностью уравняла мужчину и женщину в труде, образовании и семье. Ура, товарищи!
– Ура, – нестройно подхватило несколько голосов.
Фаина стала выбираться из толпы, поскольку заметила на перекрёстке нужного господина в пенсне и шляпе. Остаётся вручить ему свёрток, и можно бежать по своим делам.
Прибавив шаг, Фаина сунула руку за пакетом, но с ужасом обнаружила, что тот исчез.
– То есть как украли? Ты понимаешь, что ты творишь? – Одним движением господин в шляпе схватил Фаину за отвороты жакета и крепко встряхнул. – Признавайся, куда девала?
Он тряс Фаину, и его голова тряслась тоже. Упавшее с носа пенсне на шнурке болталось по груди из стороны в сторону, задевая за пуговицы на суконном пальто.
– Правда, украли. Прямо сейчас. Богом клянусь. Я там стояла, – дрожащей рукой Фаина показала на толпу женщин, которые начали расходиться. Позади всех с флагом наперевес шествовала агитаторша.
Лицо господина из багрового стало бледным, а щёки обвисли, сделав его старым и жалким.
– Убила. Без ножа зарезала.
– Я отслужу, только скажите, что надо сделать? – горестно залепетала Фаина. Ей было жалко этого человека, стоявшего с несчастным видом, и жалко себя, потому что она тоже была несчастна и испугана.
Она осознавала, что говорит ерунду, и в свёртке было нечто настолько важное и ценное, что ей жизни не хватит расплатиться. Но вдруг господин сейчас кивнёт головой и скажет, что ему необходимо выстирать бельё, или целый год убирать квартиру, или ещё что-нибудь, что она умеет и может.
– Ты… Ты… – Он задыхался.
«Пусть убьёт», – с внезапной радостью подумала Фаина и подалась вперёд, но хватка внезапно ослабла, словно у господина полностью иссякли силы.
Опустив плечи, он закрыл лицо руками и глухо сказал:
– Ты не понимаешь. В свёртке была валюта, потому что финский проводник согласился довести до Гельсингфорса только за английские фунты. Теперь мне придётся навсегда остаться в этом проклятом государстве, которое натворило столько, что он него отвернулся Сам Господь Бог.
– Нет, что вы! – в ужасе закричала Фаина. – Нельзя так говорить! Ведь Он нас видит и слышит!
Господин посмотрел на неё диким взглядом и с нескрываемым отчаянием спросил:
– Ты, правда, в это веришь?
– Да, – она мелко-мелко закивала головой и перекрестилась, – верю, а как же иначе? Ведь без веры нельзя жить.
Он прислонился к стене и посмотрел на небо в свинцовых тучах:
– А от моей веры ничего не осталось. Знаешь, ещё год назад я верил в Бога и в революцию. Сейчас это звучит насмешкой, но многим моим друзьям казалось, что очистительная гроза над Россией откроет широкий путь в прогресс и демократию… – Господин помолчал. – А она разверзла бездну. А как я радовался отречению императора! Купил жене цветы, открыл шампанское, припрятанное к именинам. Всё наши знакомцы телефонировали друг другу, поздравляли, ликовали. Идиоты! Форменные идиоты! – Господин махнул рукой. – Э, да что ты понимаешь, кукла безмозглая. Ты небось ещё и горя настоящего не видала.
Его глаза слёзно блеснули за прозрачными стёклами пенсне.
– Я ребёнка потеряла. Дочку Настеньку, – тихо сказала Фаина.
– Как это?
– Я упала на улице без памяти, очнулась в чужой комнате, а ребёнок пропал.
Господин изумлённо заморгал:
– Может, убежала?
– Она ещё грудная, даже полгодика не исполнилось. Третий месяц её ищу. Хожу по дворам, спрашиваю у людей. – Она слегка развела руками. – Никто не видел ни живую, ни мёртвую.
Чтобы не зареветь, Фаина стала дышать глубоко и медленно, потому что из памяти выплыли тёплые Настюшины кулачки и розовые пяточки, что так весело стучали по зелёному стёганому одеялу.
– Беда. Кругом беда, – уже без злости сказал господин. Задрав голову, он посмотрел вверх на серое небо. – Коли так вышло, знать, судьба моя остаться в России. Ты хоть помолись за меня, что ли, раз в Боге не разуверилась.
– Обязательно помолюсь, каждый день молиться буду!
На её крик обернулись два красногвардейца, что шли мимо фабрики. Под их беглым взглядом господин испуганно скукожился:
– Тише ты, непутёвая, а то подумают, что я тебя граблю. Семён меня зовут, поняла? Семён Иванович.
– Поняла. Век не забуду вашей доброты. Он махнул рукой:
– Ну, всё, поди. – И уже уходя, с безнадежной скорбью добавил: – Растяпа.
