- Надо скорей к Кристепу!.. - заторопился я. - Мы в кино на двенадцать хотели...
- Куда же так срочно? - спросил Фёдор Григорьевич. - Почти два часа до начала сеанса.
Мама достала из сумки две новенькие блестящие монетки - сорок копеек. Десять копеек - на билет, а тридцать - на конфеты. В кино есть буфет; я покупаю там шоколадные, когда хожу, или пирожное.
- А шапку давай мне... Я унесу её домой и сразу переделаю, протянула мама руку.
Я обе свои руки положил на голову:
- Нет, не дам... Я пойду в этой. Старая у меня очень холодная: голова мёрзнет.
Мама и Фёдор Григорьевич переглянулись и засмеялись.
Да, вот она смеётся, а когда принесла домой новое пальто - вот это, в котором она сейчас, - сразу его надела и долго не отходила от зеркала, и так смотрела, и так... Даже на стул перед зеркалом лазила, чтобы получше себя разглядеть. Довольная была. А мне нельзя?..
Я пошёл в новой шапке. Мама и Фёдор Григорьевич остались стоять на том же месте, у крыльца магазина, и продолжали разговаривать.
...Во дворе у Кристепа было пусто.
Только Сольджут лежал у порога, грелся на солнышке. Он открыл один глаз, навострил уши и посмотрел на меня... И вдруг зевнул во всю пасть.
Я стоял и не знал, пустит он меня в дом или нет.
- Сольджут... - позвал я. - Сольджут, а ты помнишь, как я кормил тебя хлебом? Нарочно выбрал самую большую на столе горбушку. Помнишь?..
Я говорил, смотрел на него, а он внимания не обращал, и непонятно было, помнит или забыл. Кристеп в окно, наверно, меня увидел, выскочил навстречу.
На нашем сеансе должны были показывать картину про то, как двое ребят и одна девчонка, совсем малышка, жили на даче... И ещё у них был Дружок так они свою собаку звали. Ну, играли все вместе, всюду Дружок с ними бегал, однажды кашу им помогал варить... А когда ребята с дачи возвращались в Москву, они своего Дружка запрятали в чемодан и дрожали, как бы он в чемодане не залаял. Он-то не залаял, только скулил потихоньку, а вот сами ребята в спешке и от страха похожий чемодан, чужой, прихватили. А Дружка кто-то другой унёс. В самом конце он случайно нашёлся. Там ещё смешно, как им по объявлению несли всяких собак, когда Дружок был уже с ними. Одна девчонка даже кошку притащила...
Кристеп этот фильм три раза видел, и я не меньше, ещё в Москве. Но ведь вместе мы ни разу не смотрели, так что решили сходить. И потом, интересно же сидеть в кино и знать, что будет впереди, кто что скажет и что сделает.
Здесь картины в одном месте показывают - в клубе. Возле кассы было много ребят. Из нашего класса - Костя Макаров, Боря Кругликов, редактор стенгазеты, ещё Оля Груздева.
- Где же вы раньше-то были? - сказал Костя. - Мы билеты уже взяли. Теперь не достанешь на двенадцать... А в два часа совсем другая картина идёт, нас на неё не пускают, вот...
Он как будто обрадовался, что мы опоздали.
На всякий случай, правда, подошли к кассе спросить: может, там остались ещё, хоть постоять... В окошечко был виден острый подбородок кассирши. Подбородок дёрнулся, когда она сказала:
- Нету, нету билетов!
И захлопнула у нас перед носом окошечко, чтобы к ней больше опоздавшие не приставали.
А Фёдор Григорьевич ещё смеялся, что я в кино за два часа собираюсь! Вон другие ребята пораньше побеспокоились, и билеты у них в кармане, а мы с Кристепом должны выслушивать Костины смешки.
Мы вернулись к своим, и Оля спросила:
- Что, мальчики?..
Кристеп рукой махнул.
- А знаете, знаете чего? - продолжала она тараторить. - Я свой билет могу отдать, свой, если хотите. Я всю картину наизусть знаю, могу домой пойти...
- Хочешь, иди, - сказал я Кристепу.
- Оксэ! А ты?
- Я же видел...
- Я тоже.
- А ну его, это кино! - рассердился я. - В другой раз дураками не будем, Кристеп, тогда и попадём. Так?..
- Не пойдёте, значит, - сказала Оля.
- Счастливо, счастливо! - сдёрнул перед нами шапку Костя. - Дураками не будьте... А ты чего, Кристеп? Женька сам про дураков сказал, а ты...
Оля на него посмотрела, потом - на меня.
- Ну-у... завелись! Чего не поделили? А вы бы ещё подрались...
- Пусть попробуют! - постучал по столбу кулаком Боря. - Я тогда... Сперва каждого по отдельности отлупим, а потом я карикатуру нарисую в стенгазете: два петуха друг на друга наскакивают... Коська будет белый петух - у него же волосы белые, а Женька - рыжий.
- Это я - рыжий? - сказал я. - Если рыжего нарисуешь, никто не узнает, что это про меня.
- Узнает, - сказал Боря.
Мы ушли с Кристепом.
С горя накупили в продмаге на все деньги конфет. Сбоку у входа в магазин были свалены брёвна. Мы сели там, жевали конфеты, отколупывали красную кору - она чешуйками налипает на бревно - и думали, чем же теперь заняться. Рисовать? В такой день дома сидеть? Нет... По двору побегать? И так бегаем каждый день, а сегодня выходной, воскресенье. Жаль его зазря терять...
Мы с ним гадали, гадали и не заметили, как возле нас очутилась сама Вера Петровна! Она была в пуховом платке, в белых скрипучих бурках. И как это мы не услышали её шагов!
- Здравствуй, Гермогенов... И ты здравствуй, Савельев, - сказала она и остановилась возле нас.
