На пике карьерного роста молодой и успешный вашингтонский адвокат Дуглас Рейвенгард оказывается втянутым в нашумевшее дело, обстоятельства которого сохранились в секрете. Последствия оставили мужчину в одночасье работы, репутации и семьи. Второй шанс ему дарит старый знакомый из Филадельфии, где Дугласу предстоит начать жизнь с чистого листа. Здесь он намерен скрыть свой секрет, но прежде обзаводится новым, имя которого — Рози.
Пальцы выбивали ритм, застрявший в голове. Стоило услышать в такси знакомую песню, как та не выходила у Дугласа из головы. Посыл её был хорошим, что обнадеживало, потому что обычно в его голове застревали лишь грустные мотивы, отравляющие кровь синей краской, которую никак нельзя было из себя вымыть. Всегда оставалось только ждать, когда та раствориться, но, обычно, это был достаточно длительный процесс. К счастью, терпеливости ему было не отнимать.
Он оглядывался восторженно вокруг. Ничего не изменилось. Тот самый стол из красного дерева, изобильно покрытый лаком, сглаживающий поверхность. Дуглас постучал пальцами и по нему, ощутив под подушечками зов прошлого, которое, кажется, закончилось только вчера, уступив месту действительности, что едва ли не впервые не радовала мужчину. Стол был захламлен бумагами, бесконечное количество которых его всегда поражало. Полно их было и в папках, разложенных бережной рукой по цветам и алфавиту одновременно. В углу, как и прежде, стоял большой глобус, что, как он уже давно догадывался, был тайным хранилищем для алкоголя. Дуглас был бы не прочь немного выпить, чтобы унять в руках дрожь. Вазон в другом углу комнаты погиб ещё за незапамятных времен, когда он сам был студентом. Их было здесь полно — на подоконнике, шкафу, полу. За ними никто не ухаживал, и почему-то Дугласа это коробило. Глубокий зеленый цвет стен едва пробивался сквозь бесчисленные фото и грамоты, облаченные в тяжелые рамы. Он никогда не находил в них интереса, расценивая исключительно, как особый вид эгоизма, граничащей с нарциссизмом, которым мужчина никогда не был болен.
Он поднялся с удобного кресла, чтобы приоткрыть форточку. Ему было жарко в самый расцвет осени. Дуглас никогда не отрицал странности ни своего способа мышления, ни ощущений, ни привычек, хотя Никки любила указывать на это. Сперва ей выдавалось это его особенностью, позже — недостатком.
Вид за окном сумел заворожить Дугласа, привлечь его внимание. Спрятав сжатые ладони в карманы брюк, он оглядывал места прошедшей юности, вдыхая теплый воздух с улицы. Мужчина не мог поверить, как быстро прошла пора студенчества, о котором у него и времени не было вспоминать с тех самых пор, как он подкинул вверх шапку выпускника. Он ушел отсюда двадцати двухлетним перспективным молодым юристом, вернулся — тридцати двухлетним опозоренным на всю страну специалистом, которому больше некуда было податься, разве что в свою альма-матер.
Дуглас с любопытством рассматривал лица молодых людей, прогуливающихся после занятий по территории кампуса, находя в каждом из них себя. Ограниченные собственными амбициями, они не могли предусмотреть всех взлетов и падений, что ожидали их впереди. В конце концов, и он не был седовласым старцем, повидавшим жизнь, но пытался смотреть на все происходящее с ним трезво, особенно после недавнего происшествия, изменившего всю его жизнь вспять.
И всё же эта минута доставляла ему удовольствие. Шум улицы, громкий голос мистера Гудвина за тонкой дверью и неостанавливающиеся часы, неутомимо забирающие время, которое Дуглас мог провести в этом мнимой спокойствие.
— Прости, что заставил тебя ждать, — появление мистера Гудвина разрушило всё. Едва мужчина открыл двери, как бумаги на его столе разлетелись в разные стороны из-за сквозняка. Дуглас захлопнул в ту же секунду окно и принялся помогать запыхавшемуся старику собирать бумаги. — Сплошные неприятности. Что дома, что здесь, — он неуклюже упал на стул, заняв место за столом.
— Всё в порядке? — вежливо спросил Дуглас, совершенно не намерен заходить слишком далеко, как могло показаться случайному наблюдателю этого разговора. Ни в его тоне, ни в сдержанных жестах не было намерения заболтать мистера Гудвина или подлизаться к нему. В духе Дугласа было поддерживать разговор, едва тот начинался, и это было сродни привычки, от которой он не мог избавиться.
— Дочь опять чудит. Утомляет меня своими выходками, — Гудвин с тяжестью вздохнул, откинувшись на спинку шаткого стула. Потерев переносицу, мужчина надел очки и серьезно посмотрел на собеседника. — Не верь тем, кто утверждает, что дети — цветы жизни. Всё ложь, — Дуглас усмехнулся. Ещё несколько лет назад он хотел ребенка от Никки, но, наверное, ему повезло, что у них ничего с этим так и не получилось. — Или ты уже обзавелся?
— Нет, ещё не успел, — он не заметил, как пальцы снова принялись выстукивать по колену тот самый ритм. Его вдруг не было нужно одолевать волнение, которое мужчина находил приятным. Ему нравилось будоражащее кровь чувство, предвкушение предстоящей победы, чего он уже продолжительное время не испытывал из-за неудачно сложившихся обстоятельств. Дуглас был уверен, что разговор с Гудвином приведет к одному исходу. Кажется, всё уже было заранее решено.
— Тебе ещё и рано. Сколько тебе там лет, напомни-ка? — мужчина разыгрывал спектакль, в котором Дуглас подыгрывал ему, хоть и не знал слов пьесы, но ему был знаком стиль этого автора. Казалось, он нарочно растягивал их разговор, непонятно только зачем.
— Тридцать два.
