Многочисленные Катерины полностью

Он писал, писал и писал уравнения. Марлевый бинт на его лбу промок от пота, и он сорвал его; из ранки потекла кровь, но Колин даже не заметил этого. Ему стало так жарко, что он снял футболку, не думая о том, то в комнату кто-то может войти. Его охватило чувство, что он наконец-то придумал что-то оригинальное. Конечно, он не первый заметил, что люди делятся на бросающих и брошенных. Но едва ли кому-то приходила в голову мысль о формуле, предсказывающей развитие романтических отношений. Любых! Он знал, что будет нелегко. Хотя бы потому, что он привык составлять анаграммы, а не воплощать идеи в виде цифр. Но он был уверен в своих силах. Он не отличался особыми способностями к математике[33], но был всемирно известным экспертом по расставаниям. И он знал, что стоит на пороге какого-то важного открытия. А когда он докажет всем, что его вклад в науку весом, Катерина начнет тосковать по нему. И, как раньше, будет считать его гением.

Через час он вывел формулу:

График Катерины I выглядел так:

Получилось почти идеально – несложный график простых отношений, отразивший даже мимолетность их романа.

Точность отображения времени не была обязательным условием: графики должны были давать лишь представление об относительной продолжительности отношений, то есть, к примеру, «роман с ней продлится дольше, чем с К. XIV, но не так долго, как с К. XIX»[34].

Но с Катериной II что-то вышло не так – график только единожды коснулся оси X.

Конечно, формула еще не была достаточно выверенной, чтобы сообщать о ней в журнал «Анналы математики», но Колин чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы снова натянуть майку. Он был гораздо счастливее, чем вчера и позавчера.

Линдси, Гассан и Холлис сидели в гостиной за столом. Колин подошел и сел перед тарелкой с рисом, стручковой фасолью и еще чем-то вроде крохотной курицы.

Гассан смеялся над чем-то, и Линдси с Холлис хохотали вместе с ним. Они его уже обожали. Колин давно заметил: Гассан нравится людям так же, как фастфуд и знаменитости, и это приводило его в восхищение.

– Хочешь поблагодарить Бога за пищу? – спросила Холлис Гассана.

– Конечно, – ответил Гассан, прочистил горло и сказал: – Бисмилла.

Потом взял в руку вилку.

– Что, это все? – удивилась Холлис.

– Ну да. Мы народ немногословный. И очень голодный.

Следующие несколько минут никто не проронил ни слова.

Никто, кроме Гассана, который раз пять повторил, что перепелка (это была перепелка) просто отличная. Колин подумал, что она и вправду ничего, если вам нравится выискивать редкие кусочки мяса в бесконечном лабиринте костей. Наконец ему удалось найти кусочек на один укус. Он жевал его медленно, жевал, жевал… ой! Что это было? Ой! Опять… Черт! Это кость?

– Тебе, наверное, дробинка, попалась, – догадалась Линдси.

– Дробинка?

– Дробинка, – кивнула Холлис.

– Эту птицу пристрелили? – спросил Колин, выплевывая на тарелку маленький металлический шарик.

– Ага.

– И я ем пули?

– Нет, ты их выплевываешь, – засмеялась Линдси.

Дальше Колин ел только рис со стручковой фасолью.

Холлис спросила:

– Что ты чувствовал, когда выиграл викторину? Когда я смотрела передачу, мне показалось, что ты не очень-то радовался.

– Мне просто было жалко ту девочку, которая проиграла. Она была милой и здорово расстроилась.

– За него я радовался, – заметил Гассан. – Я был единственным зрителем в студии, танцевавшим джигу. Мой друг Одинец разделался с этой девчонкой так, как будто она что-то скрала[35].

Разговор о передаче напомнил Колину о Катерине XIX, и он уставился перед собой с угрюмым видом. Долгую тишину нарушил голос Холлис, прозвучавший, как будильник.

– Думаю, этим летом вы могли бы поработать на меня здесь, в Гатшоте. Я задумала новый проект, и вы мне идеально подходите.

За прошедшие годы многие пытались извлечь из талантов Колина выгоду, взяв его на работу. Но a) летом он ездил в лагерь для умных детей, где становился еще умнее, б) настоящая работа могла бы отвлечь его от накопления знаний, что тоже было работой, и в) Колин не обладал никакими полезными умениями.

Редко встретишь такое, например, объявление: