Многоликий странник полностью

Вот заладил! Так пленником или нет? Слова вроде бы знакомые, а смысл ускользает. Еще хорошо, что этого всегда можно переспросить. Его отец выражается еще сумбурнее и считает, что все обязаны его понимать. Попробуем спросить попроще.

– Локлан, я могу уйти, если захочу?

– Куда ты идти?

– Домой, в Англию. Я же тебе рассказывал. У меня там осталась жена и полсарая нераспроданных тюков с бурелью. Не знаю, как для вас, а для меня это большие деньги.

Опять он про свои домашние заботы! Как вдолбить в его лысую голову, что сейчас не лучшее время шляться по лесам? Что вокруг враги, а впереди и того хуже – зима. Или он думает, будто сумеет добраться до дома раньше нее? В таком случае его жилище должно находиться где-то на землях вабонов, а любому ребенку известно, что это невозможно. Шеважа не строят замков. Они даже едва ли знают это слово. Тогда как Вил, ехавший в седле бок о бок с ним, при виде Вайла’туна, привстал в стременах и безошибочно назвал замок «замком». Разве что ударение неправильно поставил. Нет, пускай многие не верят ему и за глаза называют сказочником, он, Локлан, склонен думать, что Вил не так прост, как кажется, и что где-то, хотя бы за тридевять земель, хоть за Бехемой, хоть за горами, стоят в чужих землях такие же замки, и он, Вил, видел их. А если так, если он верит в то, что сможет найти к ним дорогу, непростительной глупостью со стороны Локлана будет отпускать его восвояси, не использовав этой нежданно подвернувшейся возможности раз и навсегда превзойти отца и со временем, кто знает, сделаться властелином не только Вайла’туна и Торлона, но и неведомых до сих пор земель.

– Тебе здесь разве плохо? – Локлан заглянул в серые глаза собеседника, будто надеясь увидеть в них то, что видел и о чем думал последний. Глаза смотрели прямо перед собой, не замечая Локлана, сквозь него. – Если хочешь, мы бы, наверное, смогли подыскать тебе хорошую жену. Или ты женат?

Вил пожал плечами, посмотрел на свои руки и оглянулся на узкий проем окна. Локлан повторил вопрос.

– Да, есть жена, – кивнул Вил. – Мэри зовут. Добрый жена. – И, подумав: – Был добрый. Щас не знаю я. Кто гроб делал, кто клал, зачем клал? Ничего не знаю.

– Тогда тем более нужно новую найти! Судя по всему, ты немного от этой перемены потеряешь. А торговцы у нас на хорошем счету. Будешь в своем доме жить. А можешь у меня тут остаться. В замке понадежнее будет. – Локлан вспомнил, что назавтра у него с отцом назначена встреча с Хейзитом. Интересно, что тот придумал? – Посуди сам, куда тебе спешить, когда скоро зима? У тебя дома бывает зима? Снег?

– Да, холод, лед, скот гибнет, плохо.

– Вот видишь, а у нас скот не гибнет. Мерзнет – это да, но зим мы давно уже не боимся. Да и на заставах, как ни странно, обычно спокойнее делается. Шеважа от снега и холода по своим берлогам прячутся, носа не показывают.

– Значит, спокойно? – сделал из услышанного собственный вывод Вил. – Можно уходить?

– Если бы ты знал, куда, то, наверное, да, – уклончиво согласился Локлан. – Но поскольку ни ты, ни я не знаем, где твоя Англи, я не могу послать с тобой своих людей, а без провожатых ты в наших местах точно погибнешь. Зимой многое по-другому.

– Да, и звезды тут другие, – кивнул Вил. – И луна другая. Все другое.

– Ну, вот видишь, – похлопал Локлан его по плечу, призывая успокоиться и не тратить зря время. – Давай завтра об этом поговорим. Иди-ка лучше спать.

Вил как будто согласился, но, поднявшись было на несколько ступенек, остановился, повернулся к Локлану и, указав на его сумку, заметил:

– Надо кухня. Кухня можно?

– Разумеется. Я же давно предлагал. Сходи, подкрепись. Только по замку потом не шатайся, сразу к себе иди. А то стражники теперь на боевом посту, нервничают, еще того гляди не за того тебя примут. И не увлекайся вином.

Вил, вероятно, поняв из сказанного не больше, чем ему хотелось, махнул рукой и стал спускаться по лестнице. Локлан продолжил путь наверх, с каждым новым шагом теряя недавнюю уверенность.

Вила он хотя бы через слово, но понимал. Рыжую воительницу он, сколько ни старался, не понимал вообще. Ее язык был словно отголоском языка вабонов, отраженным многочисленным эхом и вернувшимся в неузнаваемом виде: грубом, шипящем и свистящем, временами схожим с клекотом птицы, резким и неуловимым. Когда она не скрывала слез и говорила, всхлипывая через каждое слово, ее речь напоминала тихую дождевую капель по листьям, под которыми шипит и стрекочет выводок змей. Когда же верх над отчаянием в ней брала ненависть, ее слова превращались в град камней, чиркающих по стене и высекающих искры.

Перед тем, как войти к себе в спальню, он допустил предательскую мысль: не послать ли за Фредой. Нет, та могла помочь, но могла и помешать. Тем более, что он не собирается тратить время на разговоры, а хочет лишь накормить пленницу.