Затем обернулась, глядя на Тамару из автобуса. Та уже готова была отчаяться — её отвергли второй раз за день!
— Поедем, покажу тебе «Стаккато», — сказала Света негромко.
Глаза Тамары снова засияли. Она подняла с земли бутылку с водой.
Они, не говоря ни слова, проехали пять остановок, выйдя на Сухоложской. Прошли сквозь несколько дворов, спустились по длинной полуразвалившейся каменной лестнице, сползающей вниз по холму, и остановились у торца одного из домов. Достав связку ключей из кармана пальто, Света открыла железную дверь, а затем ещё одну дверь — за ней, и впустила Тамару в тёмное помещение.
Закрыв дверь, она щёлкнула несколькими выключателями на стене сбоку, и в зале загорелись лампочки.
Большую часть прямоугольного пространства «Стаккато» занимала груда из разного рода вещей в центре. Состояла она, к примеру, из скелета кровати, деревянного шкафа без створок, чего-то, накрытого тёмной тканью, тележки, угнанной из магазина, и пыльного пианино и чёрт пойми, чего ещё. Стопка пыльных книг, клетка от домашнего попугая, какие-то пустые глиняные горшки…
В каждой из стен было по одной-две двери. Пахло холодным деревом. Было тихо.
Света сделала несколько шагов, гулко раздавшихся в тишине зала.
— Вот такой он… нынешний «Стаккато». Жалкая пародия на то, что было раньше.
— А что с ним не так? — спросила Тамара, поставив возле себя злосчастную бутыль с водой, а Стикером постукивая по половицам.
— Сама не видишь? Пыль. Тут всё в пыли. Денег на простейший реквизит нет, так что приходилось выезжать на энтузиазме, одежду наспех шить самим… Да и того без папы становилось всё меньше. «Кому, — говорили они, — нужен этот тухлый театр?» Платить за такое «образование» тем более никто не собирался.
Тамара прошла мимо груды. Теперь ей и самой стало печально. Вовсе не от того, что стало со «Стаккато», а от того, что она, загоревшись, наобещала Свете с три короба, хотя и правда ничего не в состоянии сделать с умирающим театральным клубом.
«Чертовски неприятно сначала заставить человека в тебя поверить, а затем потерять веру в самого себя», — пришло в голову Тамаре.
— Ну что, — сказала Света спустя время, видимо, угадав, о чём она думает, — всё ещё хочешь вступить и умирать здесь вместе со всеми? Здесь больше нет того, что было при папе.
Она сделала несколько шагов по залу, продолжая негромко говорить:
— Мне очень больно наблюдать, как последние люди, которые ещё надеются на что-то, каждый раз приходят сюда, бегают глазами, и никогда не находят того, что ищут. Большинство из тех, кто был, махнули рукой, сказали: нет здесь больше ничего, развернулись и ушли. Но хуже них — только те, кто приходит и даже не думает ничего ставить и ничему учиться. Просто маются дурью, как идиоты. И сделать с ними ничего нельзя, потому что тогда «Стаккато» вообще без участников останется… Вот я и решила, что сегодня съезжу сюда в последний раз, а в понедельник отчитаюсь в организацию о закрытии клуба, и помещение опечатают. Всё равно мы не сможем поставить здесь спектакли… Я хотела просто покончить с этим, — вздохнула она, завершив монолог.
Тамара, слушая её, приложила ладонь к лакированной стенке старого шкафа и сказала:
— Гардеробус…
— Что? — не поняла Света.
Тамара повернула к ней голову.
— Не делай этого. Не закрывай клуб. Ещё можно всё исправить.
— Ты не представляешь, как долго мы пытались.
— Но здесь не было меня.
— Ты кем вообще себя считаешь? — устало спросила Света, которой, кажется, уже надоедало спорить. — Что такого ты можешь сделать, чтобы «Стаккато» снова ожил?
— Поставить спектакль, — спокойно сказала Тамара.
— Ты умеешь это делать?
— Нет, не умею.
— Ну и о чём тогда вообще речь?
— Света, послушай меня, — Тамара быстро, насколько могла, подошла к девушке (Стикер гулко стукал об пол, действительно изрекая настоящее суетливое стаккато). — Я уже поняла, что ты сильно отчаялась, что уже ни во что не веришь. Но тогда и терять тебе нечего. Позволь, я попробую что-то сделать. Привести людей. Поставить спектакль. Сделать так, чтобы здесь снова что-то было. Так же, как при твоём папе, не будет никогда, но, может быть, будет по-другому.
— Но ты же ничего не умеешь… — уже не очень уверенно сказала Света.
— Ну так научите меня всему, чему возможно. И всех, кто со мной придёт. И мы поставим спектакль, сыграем на сцене, и тогда «Стаккато»…
— Хватит.
Света тяжко вздохнула.
— Мы открыты с понедельника по пятницу, с десяти до шести. Срок у тебя — неделя. Если за неделю приведёшь сюда как минимум пятерых человек — я тебе поверю.
Тамара кивнула как никогда серьёзно:
— По рукам!
— Утомлённое со-о-олнце-е, — напевала на всю квартиру Ефросинья Петровна и раскатистый голос её было слышно даже за дверью, — нежно с морем проща-а-а-алось, ты сегодня призна-а-а-а-ала-а-ась… — она открыла дверь, представ перед Тамарой в своём кимоно, — что ты — мужик!
Допев свою любимую шутку из КВН, она сделала Тамаре торопливый и весёлый жест, чтобы она проходила, а сама закрыла за внучкой дверь.
