— Жа обжорштво, братья, я ваш шлишком не виню: это у ваш от природы, и тут уже ничего не шделаешь; но вы должны подчинять шебе швою природу, вот в чем шоль. Яшное дело, вы — акулы, но победите акул в шебе, да вы тогда шражу штанете ангелами, ибо вшякий ангел — это вшего лишь побежденная как шледует акула. Вы только попробуйте, шобратья, один раж вешти тебя прилично жа едой. Не рвите шало ижо рта у ближнего, шлышите? Ражве одна акула имеет меньше прав на этого кита, чем другая? Никто иж ваш, черт подери, не имеет прав на этого кита; этот кит принадлежит еще кое-кому. Я жнаю, у иных иж ваш очень большой рот, не в пример побольше, чем у оштальных; но ведь иной раж большому рту да малое брюхо; так что большой паштью нужно не жаглатывать шало, а только отгрыжать кушки для акульих мальков, которым ни жа что шамим не протолкатьшя к угощению.
— Браво, Овчина, молодец, старик! — воскликнул Стабб. — Это, я понимаю, по-христиански; давай говори дальше.
— Нет шмышла говорить дальше, машша Штабб, проклятые жлодеи вше равно будут барахтатьшя в этой швалке и колошматить хвоштами; они ни шлова не шлышат; нет шмышла проповедовать таким чревоугодникам, покуда они не набьют шебе брюхо, а брюхо у них беждонное; а когда они вше-таки набьют брюхо, они ничего шлушать не штанут, они тогда шражу уйдут под воду и жашнут как убитые где-нибудь на кораллах и уж больше ничего не будут шлышать на веки вечные.
— Ей-богу, я разделяю твое мнение, Овчина, благослови их скорей, и я вернусь к своему ужину.
Тогда Овчина простер обе руки над толпой рыб и громким, пронзительным голосом вскричал:
— Проклятые братья! Можете поднимать, к чертям, какой угодно шум; можете набивать шебе брюхо, покуда не лопнете, — а тогда чтоб вам шдохнуть!
— А теперь, кок, — проговорил Стабб, вновь принимаясь за свой ужин на шпиле, — стань там, где стоял раньше, напротив меня, и слушай меня внимательно.
— Шлушаюшь, — сказал Овчина, снова в той же излюбленной позе ссутулившись над своими щипцами.
— Вот что, — Стабб опять набил себе рот. — Вернемся к вопросу о бифштексе. Прежде всего, сколько тебе лет, кок?
— А какое кашательштво это имеет к бифштекшу? — недовольно осведомился старый негр.
— Молчать! Сколько тебе лет, кок?
— Говорят, под девяношто, — мрачно ответил кок.
— Что? Ты прожил на этом свете без малого сто лет и не научился стряпать китовый бифштекс? — с этими словами Стабб проглотил еще один большой кусок, послуживший словно продолжением его вопроса. — Где ты родился?
— На пароме, во время переправы череж Роанок{189}.
— Вот тебе и на! На пароме! Странно. Но я спрашивал тебя, в какой земле ты родился, кок?
— Я ведь шкажал, в жемле Роанок, — раздраженно ответил тот.
— Нет, ты этого не говорил, кок; но я сейчас объясню тебе, к чему я об этом спрашивал. Тебе нужно вернуться на родину и родиться заново, раз ты не умеешь приготовить китовый бифштекс.
— Ражражп меня гром, ешли я еще когда-нибудь буду вам штряпать, — сердито буркнул старый негр, поворачиваясь прочь от шпиля.
— Эй, вернись, кок; ну-ка, давай сюда свои щипцы, а теперь попробуй этот кусок бифштекса и скажи сам, правильно ли он приготовлен? Бери, говорю, — и он протянул негру щипцы. — Бери и пробуй сам.
Едва слышно причмокнув морщинистыми губами, старый кок прошамкал:
— Шамый вкушный бифштекш, какой мне шлучалошь ешть, шочный, ах, какой шочный.
— Кок, — сказал Стабб, снова расставив ноги, — ты в церковь ходишь?
— Проходил один раж мимо, в Кейптауне, — последовал мрачный ответ.
— Что? Только один раз в жизни прошел поблизости от святой церкви в Кейптауне и подслушал там, как святой отец называет прихожан возлюбленными братьями, так, что ли, кок? И после этого ты приходишь сюда и говоришь мне такую страшную ложь, а? Ты куда думаешь попасть, кок?
— В кубрик, к шебе на койку, — буркнул тот, снова поворачиваясь прочь.
— Стой! Остановись! После смерти, я спрашиваю. Это ужасный вопрос, кок. Ну, как же ты на него ответишь?
— Когда этот штарый негр умрет, — медленно проговорил старик, и весь его облик и самый голос вдруг изменились, — он шам никуда идти не будет; к нему шпуштится швятой ангел и вожьмет его.
— Возьмет его? Как же это? В карете четверкой, как был взят Илья-пророк? И куда же это он тебя возьмет?
— Туда, — ответил Овчина, торжественно подняв щипцы прямо у себя над головой.
— Ах вот как. Ты, значит, рассчитываешь попасть после смерти на топ нашей грот-мачты, так, что ли, кок? А ты разве не знаешь, что чем выше лезешь, тем холоднее становится? Ишь ты, на топ грот-мачты захотел.
— Я этого не говорил, — снова насупившись, возразил Овчина.
