Говорили о разных разбойниках, но все больше о Салме, который собирал со всей степи бедняков и сирот. Много поездов разорил он, много увел в свои стойбища добра. Зароптали купцы во всех концах степи, встревожились правители: оскудела их казна, потускнели венцы, дорогие платья поела моль. Земля перестала родить, вода ушла из колодцев, люди кормились лебедой и древесной корой. Люди не чтили больше богов своих и во всех бедах винили теперь Салма.
Про него говорили разное: одни, что он могущественный колдун, другие – что потерянный сын какого-то заморского владыки, третьи уверяли, что это сам Ариман, задумавший принести на землю разлад и смуту. Когда слухи эти доходили до Салма, он говорил только: «Пускай ропщут. Наша правда сиротская».
В стойбище Модэ с любопытством слушал каждый рассказ Чию о Салме и его ватажниках.
– Нет страшнее человека босого и напуганного, – говорил он Модэ. – Такой человек может горы сровнять с землей и реки повернуть вспять. Помни мои слова.
Михра не ел и не пил уже несколько дней. Он и прежде неохотно принимал пищу, но теперь целыми днями сидел, склонив голову, не издавал ни звука и не поднимал глаз, когда его окликали. В мыслях своих он подружился с солнечным лучиком, что каждый день проделывал путь от порога до миски с водой. Лучик тонул в плошке, освещая на время плавающие в воде золотые пылинки. Потом наступал сумрак, и Михра забывался.
Вся прожитая жизнь текла перед его мысленным взором. На обратной стороне век возникало то, что видели когда-то его глаза, и то, чего видеть они никак не могли. Михре представилось явственно, как бьется беспомощно Малай в руках немого хунну и дрожат обвислые его усы, как ломается неслышно его позвоночник и расплывается на штанах свежее пятно мочи. Затем вдруг возник откуда-то из памяти Ашпокай верхом на Диве. Проскакав по равнине с востока на запад, он пропал, и при этом раздался громовой раскат – кажется, это кровь гремела у Михры в голове. Он видел, как высоко в горах из скал рождаются реки, как зимуют на снежных облаках птицы. Наконец все забывалось, пропадало, и Михра плакал без слез. Он был безумен.
«Ты много ждал, – шептал ему невидимый Рамана-Пай. – Ты много терпел. Осталось главное… Откажись от своего имени… Ты не сможешь закончить дело, будучи Михрой. Ты им чужой. Стань теперь одним из них, одним из двенадцати».
Черный конь переступает через курган, вот вверху проплывает его грудь, торчащие безобразно ребра и ввалившееся брюхо…
«Ты не Михра. Михра умер уже, – шептал Рамана-Пай. – Разве он мог пережить плен, разве мог пережить такой позор?»
Михра нащупал щепу в остове шатра и, не зажмурившись, быстро провел по ней ладонью. Путы позволяли ему дотянуться рукой до лица, он посмотрел на окровавленную руку, затем прошептал:
– Я сотру с губ своих прежнее имя – Михра и отброшу от себя тайное имя, данное мне богами, – Соруш. Отныне я не защитник своей земли, и зовут меня «никто».
Произнеся страшное заклинание, он размазал кровь по губам. Тут только он ощутил боль, но не от раны – что-то важное, сокровенное отлетело от него в этот миг, оставив тело и дух в болезненном оцепенении.
Михра пропал окончательно, и через несколько дней тот, кто звался прежде Михрой, вышел из шатра, и не было на его руках пут. Всадники Модэ приветствовали его как равного. Ему вывели мохноногого крепкого коня взамен прежнего исполина в рогатой маске. На упряжи болталась голова зверя – не то волка, не то лисицы, рыжая, с оскаленной пастью голова перевертыша.
Модэ сам хлопотал вокруг безымянного воина, подарил даже черный войлочный плащ со своего плеча.
Старый воробей Чию сидел перед шатром княжича и за всем наблюдал.
– Снова их двенадцать, – тихо говорил Чию. – Он алчет крови отца и крови страны – слишком много для одного человека. Распустил бы ты своих всадников, господин Модэ.
Как-то вечером бактриец отвел в сторону Ашпокая и так сказал:
– Брат твой утратил душу.
– Мой брат убит, – ответил Ашпокай тихо. – Ты смеешься над его памятью?
– Посмотри! – Салм поднял руку, на которой был перстень. – Мой коралл потускнел. Если бы Михра умер, камень треснул бы.
– Ты думаешь, он в плену? – встрепенулся Ашпокай.
– Да. Брату твоему мы ничем теперь не поможем. Но душу его спасти можно. Коралл изменил цвет сегодня утром, у нас два дня в запасе.
– Что делать? Скажи!
– Сейчас мы уедем вдвоем, – говорил Салм. – С собой возьмем только моего пса. Никто не будет знать, куда мы держим путь. Я и тебе не скажу.
– И что же? Я поеду, не зная куда? Зачем? – удивился Ашпокай.
– Узнаешь потом. С этих пор мы будем молчать. Всю дорогу ни один из нас не проронит ни слова, иначе дело пропало. Понял?
– Да, – покорно ответил Ашпокай. За всю свою жизнь в степи он видел немало странных людей, но этот бактриец – самый странный.
Потом все было просто: приторочили к упряжи кое-какие припасы и тронулись в путь. Разбойники их окликали, но они не оглянулись. Рядом с ними послушно бежал пес пасуш-хурва, лохматый, с черными отметинами на лбу.
