– Увидимся позже, – говорит Уэс. Но мои глаза крепко зажмурены, уши зажаты ладонями. Впрочем, ущерб нанесен, и я мысленно повторяю:
– Выбирайте то, что вам нравится, но у вас никогда не будет ни того, ни другого.
Я сползаю по стене и сажусь на пол, прижав колени к груди. Рядом со мной Эвелин заходится истошным плачем в своей колыбели.
Я не могу остановить ее плач. Я затыкаю уши и сама кричу от бессилия. Вскоре мои крики переходят в стоны.
Медленно, но верно я чувствую, что разваливаюсь на части. Я больше так не могу. Не могу оставаться здесь. Слушать Уэса. Слышать плач моей дочери.
Это выше моих сил.
В мой мозг начинает закрадываться сомнение. Оно хочет получить там вид на жительство. Хочет построить маленький городок и пригласить всех своих друзей: страх, паранойю, печаль, боль. Я начинаю вслух напевать.
Вот как начинается безумие. Оно медленно-медленно подкрадывается к вам и хлопает вас по плечу. Вы испуганно оборачиваетесь. А затем, когда вы думаете, что все в порядке, оно набрасывается на вас. Хватает вас и тянет вниз, вниз, вниз…
– Тук-тук.
Я поднимаю голову. В комнату входит доктор Кэллоуэй. Она несет поднос с едой. Ужин. На подносе в углу белый бумажный стаканчик с моим лекарством.
Она робко улыбается мне и ставит поднос на маленький столик рядом с моей кроватью. Я смотрю на нее, затем на еду, ожидая, что она хочет сказать, но она не говорит ни слова. Лишь садится на край кровати.
Молчание сводит меня с ума. Я готова встряхнуть ее и спросить:
– Почему вы здесь?
Я должна сказать ей, что здесь был Уэс, но не хочу торопить события. Я готовлюсь к своему «наказанию». Оно может быть чем угодно – от пребывания в своей комнате до снятия баллов или запрета мне принимать посетителей. Но я готова постоять за себя. Я не сделала ничего плохого. Я просто отреагировала, как и любой другой на моем месте.
Эвелин, наконец, уснула. Но ее плач продолжает звучать в моих ушах. Потому что, если честно, еще немного, и мои нервы лопнули бы.
Но все, о чем я могу думать в эти мгновения, это где сейчас Риган. Мне кажется несправедливым, что я молча страдаю, ей же все сошло с рук. И я спрашиваю у доктора Кэллоуэй.
– Риган тоже в своей комнате. Схватка не была односторонней. Но…
– Но я первая прикоснулась к ней, – перебиваю я.
Доктор Кэллоуэй кивает и с тревогой смотрит на меня.
– Именно.
– И теперь у меня проблемы?
– Что ж, я, конечно, не в восторге от твоей выходки. Судя по твоему лицу, ты тоже. Так что потеряешь несколько баллов.
Я поднимаю голову и, когда она больше ничего не добавляет, вопросительно смотрю на нее.
– Посещение библиотеки и прогулки отменяются на неделю.
Мы обе знаем: фактически я отделалась легким испугом. Не припомню, когда в последний раз я охотно ходила в библиотеку.
– Ты по-прежнему можешь принимать посетителей и ходить в комнату отдыха.
Я растерянно моргаю. Я все жду ее ответной реакции, но, похоже, это все. Подозреваю, что мое недоверие написано на моем лице, потому что доктор Кэллоуэй спешит добавить:
– Если бы я думала, что ты представляешь опасность для себя или окружающих, я бы не была столь снисходительна.
– Моя жизнь идет кувырком, – признаюсь я. – Если я что-то и помню, то лишь бессвязными обрывками. Я боюсь, что вы не сможете меня вылечить.
– Как только ты позволишь своей боли стать твоей личностью, вот тогда тебе следует испугаться. В комнате отдыха я видела что угодно, только не сломленную личность. Но, может, ты права. Может, я и вправду не могу тебя вылечить, но это не значит, что я перестану пытаться. Виктория, наверно, в целом мире не найдется ни единого человека, который не был бы раздавлен тяжестью жизни. У тебя все будет хорошо. Я это знаю.
В этом месте невероятно легко ощутить себя запертым и одиноким, но я, наконец, чувствую, что кто-то на моей стороне. Я едва сдерживаю слезы.
– Спасибо, – шепчу я.
Она улыбается, пожимает плечами и указывает на поднос.
– Ты должна поесть. Ужин заканчивается через пятнадцать минут.
Я жадно набрасываюсь на еду. Я даже не смотрю на то, что ем. Это простое механическое действие. Нормальное и рутинное. Все это время доктор Кэллоуэй сидит рядом со мной.
Ну, все, остались только таблетки. Я не кладу их в рот и надеюсь, что доктор Кэллоуэй этого не заметит.
Я знаю: она сидит здесь не потому, что хочет. Ей нужно сказать что-то еще. Я роняю ложку на уже пустой поднос и вопросительно смотрю на нее.
– Прежде чем уйти, я хотела спросить, ты не против посмотреть еще несколько фотографий? – Я открываю было рот, но доктор Кэллоуэй быстро добавляет: – Тебе не обязательно говорить «да». Если тебе некомфортно из-за того, что только что произошло… я понимаю.
– Да, – не задумываясь, отвечаю я.
Да. После того, что только что произошло, возможно, это не самая лучшая идея. Мой разум и без того уже трещит по швам. Мои эмоции бурлят на рекордном уровне. Моя привязанность к дочери с каждым днем как будто ослабевает. Наверное, мне стоит остановиться прямо сейчас.
