Но пока этого достаточно.
И когда его нет здесь и его слова исчезают, у меня есть это.
– Никаких поцелуев, – рявкает медсестра. И для пущего эффекта хлопает в ладоши. Она приближается к нам, и я приоткрываю глаза.
– Вон! – тычет она пальцем в Синклера.
Но тот никак не реагирует и сверлит меня взглядом. Его глаза помутнели, потускнели от похоти, и я знаю, что ему, как и мне, не хочется прекращать наш поцелуй. Мои легкие расширяются, и я жадно втягиваю в себя воздух.
Похоже, ему есть что сказать, но эту стерву-медсестру это не остановит.
– Вам пора уходить, мистер Монтгомери.
– Да ладно! – огрызается Риган. – Это психушка, а не церковная молодежная группа! Такого шоу я не видела уже несколько недель!
Синклер медленно встает. Я не готова к его уходу, поэтому копирую его движения. Он засовывает руки в карманы и, похоже, собирается отойти. Прежде чем я успеваю передумать, я протягиваю руку и останавливаю его.
– Как ты можешь любить такую, как я? Я сижу в тюрьме для сумасшедших. У меня нет свободы, и я не могу вспомнить куски своего прошлого. Как ты можешь меня любить?
– Ты думаешь, что недостойна любви, и ожидаешь, что я тоже в это поверю, но нет. Ты другое произведение искусства, Виктория. Швы на твоей душе неровные и потрепаны по краям. Но ты была создана такой, и это самое прекрасное, что я когда-либо видел.
Я стою в полной растерянности, не зная, что на это ответить. Синклер грустно улыбается мне.
– Увидимся скоро, хорошо?
С этими словами он уходит. Он идет по коридору, а медсестра все время его ругает.
Я смотрю ему вслед и чувствую, как вокруг моего сердца что-то разбивается.
Слышите биение моего сердца?
Мои ноги приводят меня к кабинету доктора Кэллоуэй.
Эвелин осталась со Сьюзен, но мне все равно.
Мне плевать.
Да-да, мне плевать.
Это делает меня ужасной матерью? Абсолютно.
Мой разум – боец на ринге, которого снова и снова бьют словами и объяснениями. Он весь в синяках и ушибах и очень близок к тому, чтобы разбиться вдребезги.
Прежде чем войти в кабинет доктора Кэллоуэй, я стучу. Дверь за мной тихонько закрывается. Я сажусь напротив доктора, сцепив перед собой руки. Мою нервную энергию невозможно сдержать. Она кружит вокруг меня, как пчелиный рой, угрожая атаковать меня в любую секунду.
– У тебя усталый вид, Виктория, – говорит доктор Кэллоуэй. – Ты плохо спишь?
– Я отлично сплю, – бормочу я. Это наглая ложь, но как мне объяснить ей, что голоса в моей голове со временем становятся громче, агрессивнее и требовательнее?
Очень просто: никак.
– Где сегодня твой ребенок? – спрашивает доктор Кэллоуэй. Я вижу в ее глазах легкую тревогу.
– Она со Сьюзен.
– Это хорошо.
– Почему?
– У тебя появился небольшой перерыв, – объясняет она. – Короткая передышка.
Я фыркаю.
– Ну, если вы так говорите.
– Каждому нужно время для себя, – говорит доктор Кэллоуэй. – В этом нет ничего плохого.
– В этом плохо все. – Слова вылетают прежде, чем я успеваю их осознать. После этого я уже не контролирую то, что говорю. Я должна сбросить с себя этот груз. – Хорошие матери любят и защищают своих детей. Независимо от своего самочувствия.
Я внимательно наблюдаю за доктором Кэллоуэй, ища малейшие следы осуждения. Но не нахожу.
– То есть тебе кажется, что ты не защищаешь своего ребенка? Обещаю, что Сьюзен хорошо о ней позаботится.
– Дело не в этом. Просто… просто…
– Что именно?
От бессилия я закрываю глаза, растираю виски и глубоко вздыхаю. Я пытаюсь разобраться в своих мыслях и чувствах, чтобы адекватно объяснить то, что я хочу сказать.
– Просто в последнее время моя дочь не выносит меня рядом с собой, – наконец признаюсь я.
– Что заставляет тебя так думать?
– Она только и делает, что плачет. – Я кладу руки одна под другую, чтобы не ковырять ногти. – Как бы я ни старалась ее успокоить. Как будто… как будто она ненавидит меня.
Доктор Кэллоуэй откидывается на спинку стула.
– Я уверена, что это не так.
Внезапно я встаю и начинаю расхаживать по комнате.
– А я говорю, что ненавидит. В последнее время, всякий раз, когда я смотрю ей в глаза, она как будто не узнает меня. Как будто я для нее чужая.
– Что ты из-за этого чувствуешь?
– Это ужасно! – взрываюсь я.
– Я имею в виду, ты тоже чувствуешь, что отдаляешься от нее?
Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.
– Да.
– И поэтому ты считаешь себя плохой матерью, – говорит она.
Я взволнованно киваю головой.
– Да, конечно.
– У тебя нет причин для беспокойства. – Я бросаю на нее колючий взгляд. Но она лишь улыбается. – Я серьезно. В данный момент ты испытываешь сильное давление, заново переживаешь эпизоды своего прошлого, что не всегда бывает легко во второй раз.
Я провожу рукой по волосам. Я хочу кричать. Хочу плакать. Хочу смеяться. Хочу одновременно делать все и ничего.
Это полная бессмыслица, но сейчас во мне все не имеет смысла.
Доктор Кэллоуэй поворачивает листок и подталкивает его ко мне. Даты и слова сливаются воедино. Я ничего не могу разобрать. Точно я знаю лишь одно: эта временная шкала – безумие в цифрах.
