Парень близоруко прищурился и почесал в затылке:
— Да как не знать. Знаю. Это километрах в сорока от города. У Безымянной деревни. У меня там родители.
— А кто в усадьбе живет, знаешь?
— Так это… вдова сгоревшего булочника вроде как. С падчерицей, кажись.
— Что еще знаешь?
— А вам зачем?
— Жениться хочу на вдове, — сыронизировал Борис.
— Ха! Что-то больно много женихов! Только она уже занята, — не понял иронии официант.
— В каком смысле — много женихов?
— Дык приезжал тут один мужик… постарше вас… и еще один на той неделе. Их этот, как его… Зин! — Официант окликнул повариху, которая скучала за дальним столиком в отсутствии заказов. — Зин, как ее мужика зовут?
— Какого мужика, олух? Я почем знаю! — крикнула Зина.
— Да знаешь ты! Это ж брат двоюродный твоей Наташки. Этот, который со вдовой булочника? — уточнил официант.
— Какого булочника?
— Сгоревшего! Как будто у нас много сгоревших булочников было в городе.
— А, этот! Роман его зовут.
— Во! Роман. Он, короче, встречал их тут на своей «десятке». Выглядели они — словно жениться приехали. Только Роман хрен кого к Белле подпустит. Фиг знает, может, это родственники ее какие. Да не… — Официант завис, раздумывая над собственными словами.
У Бориса не осталось сомнений. Все сошлось. Рассчитавшись и выяснив, как добраться до усадьбы, он посадил кота в машину. Сахаров был почти на сто процентов уверен, что его отца уже нет в живых. Но не довести дело до конца он не мог. Ему нужна была Белла. Уникальная, неповторимая. Больше, чем садистка. Сильнее, чем просто «госпожа». Порочнее, чем нимфоманка. Он чувствовал в ней тьму, которая их роднила. Только он своего демона боялся и держал взаперти. А ее резвился на свободе.
Липкое, тянущее предчувствие беды появилось в животе Бориса, едва он проехал указатель на Безымянную деревню, за которой была расположена усадьба Беллы. Слишком много машин для этой глуши встретилось по дороге после поворота. В воздухе витало волнение, какой-то нездоровый ажиотаж. Стоящие на обочине местные жители взволнованно переговаривались. Борис чувствовал — в усадьбе что-то случилось.
Подъехав к широко распахнутым воротам, он заглушил мотор и, открыв дверь машины, почувствовал, как в салон ворвался гадкий, кислый запах дыма… Пожар.
Это красиво, наверное, только на картинке в кино, где все не взаправду. В жизни — жуткое, антиэстетическое зрелище, вызывающее ужас или как минимум неприязнь, граничащую со страхом. Особенно мерзкие чувства накатывают, если в пожаре сгорели люди — запах дыма смешивается с запахом паленого мяса, и мозг услужливо дорисовывает все, чего не видят глаза.
На этом пепелище стоял именно такой запах.
Смешавшись с группкой местных баб и мужиков, наблюдающих за работой пожарных на пепелище, Борис разглядывал то, что когда-то было тайным логовом черной вдовы — Беллы.
Местные жители пересказывали друг другу: от веселого желтого дома буквально за двадцать минут остались только черные, дымящиеся обломки да остов огромной старой кирпичной печи. Жар был такой, что листья на деревьях даже в тридцати метрах от огня свернулись и потемнели. К счастью, ближайшие дома деревенских жителей располагались гораздо дальше от усадьбы и не пострадали.
Постройка, которая когда-то была домиком Златы, тоже выгорела полностью. Однако стены остались на месте — дом был только отделан деревом под стиль усадьбы, а внутри состоял из современных негорючих пеноблоков.
Сгорел и злополучный сарай, под которым должна быть яма с трупами. Сомнений не оставалось — это был поджог. Слишком уж далеко сарай был от основных строений, чтобы загореться самостоятельно. Хотя, конечно, Борис не спец… Но, что называется, нюхом чуял — все это не могло быть случайностью.
Пожарные еще поливали из шланга руины то тут, то там. Машины отъезжали и подъезжали — в доступе не было подходящего водоема или скважины, приходилось ездить за водой на соседнюю улицу.
Среди дымных развалин, закрывая нос кто специальными масками, кто рукавом пиджака, ходили полицейские. За домом, подальше от глаз зевак, лежали два черных мешка с телами погибших. Рядом стояла скорая с закрашенными окнами, нервно курил водитель.
По лицам местных жителей гуляли посменно ужас, тоска, горе, сочувствие и осуждение.
— Менты-то давно тут?
— Да минут десять, пожарные вызвали, когда трупы достали.
— Это ж там мать и дочь? — шептались в толпе.
— Ага… обе две! Болезную жалко.
— На коляске которая? А что с ней было?
— Да теперь важно, что ль? Что было, то прошло. Смерть всех лечит.
— Нелюдимые были, с народом не общались, ох, неспроста!
— Прости господи, помилуй душу грешную!
— Да что ты, какая грешная душа у ребенка!
— А этот, Роман-то?
— Этого не видали!
Борис решительно направился к полицейским. Окликнул ближайшего, тот направил к другому:
— Вон, в пиджаке, видишь? Следователь.
Высокий мужчина с желтым от сигаретного дыма морщинистым лицом и с толстой папкой с бумагами под мышкой ковырялся мыском новой туфли в обгоревшей утвари.