Жака знали как талантливого художника, тонкого критика и человека странных взглядов. Он не умел лгать, и поэтому его любили немногие, но даже те, кто не испытывал к нему симпатии, уважали в нем профессионала и боялись его суждений.
С тех пор, как он лишился семьи, вся его жизнь резко поменяла курс. Его уже не интересовали мелочи, его лодка далеко отчалила от быта, и всю свою энергию он направил на поиск смысла и творчество. Жак встал на религиозный путь, и вот уже более десяти лет пытался познать Бога и нести свой крест. Нет, он был не из тех, про которых говорят «он увлекся религией». Слово «увлекся» вообще неприменимо к Жаку, как и к любому глубокому человеку, «увлечься» могут только люди с пустотами, а он больше не оставил в себе дыр. Жак не находился в иллюзии, его вера была настоящей, как краска на рукаве его пиджака… И… сложной… Он всегда стоял на узкой кромке, и знал, что его тонкий критический ум и страстная натура очень мешают движению к Богу… Но в то же время он чувствовал, что без веры и смысла он не сможет прожить ни секунды. И он верил, зная, что это безумие – единственная здравая вещь во всем мире. В последнее время ему часто приходила мысль о монастыре, и он, на удивление себе, стал думать о Соловецких островах. Эта мысль была безрассудна, но именно все безумное теперь имело для него смысл. Он считал, что в желание нужно верить, а чтобы в него верить, оно должно быть сложно достижимым.
На следующий день после встречи с Кей, он собирался в турфирму по поводу поездки на Соловки, но его планы были расстроены. Увидеть девушку еще раз было для него важно. Он достал из кармана телефон и сделал звонок, предупредив менеджера туристической компании о переносе встречи.
Швейцар открыл дверь в Hilton, и Жак направился к стойке ресепшн. Белокурая девушка в рубашке с золотистым бейджем наклеила на себя приветливую улыбку. Губы Жака ответили тем же. Он достал из кармана электронный ключ и спросил, можно ли позвонить в номер, указанный на нем.
Девушка внимательно посмотрела карточку и, пожав плечами, сняла телефонную трубку. Она перешла с французского на английский, и спросила у Жака:
– How can I introduce you?
– Скажите, что я художник, с которым она виделась утром, – ответил Жак намеренно по-французски.
Девушка положила трубку, и, вновь перейдя на французский, проговорила:
– К вам сейчас спустятся.
Жак кивнул в знак благодарности и присел на скучающий в холле белый диван. Через несколько минут перед ним появилась Кей. Она плохо выглядела, ее глаза припухли от слез, макияж стерся, волосы были небрежно заколоты на затылке и унылыми локонами свисали на лицо. Мятая рубаха и джинсы завершали этот невеселый образ. Жак был немного растерян, всего несколько часов назад – она была совсем другая, она была метафорой, а сейчас перед ним стояло нечто совсем реальное, с мокрыми каменными глазами, бесцветное и тяжело уставшее.
Он почувствовал, что случилось что-то страшное, и, совсем позабыв о хороших манерах, движимый давящим состраданием, спросил:
– Простите, у вас все хорошо? – он запнулся, думая, что совершил ошибку, но было поздно…
Девушка подняла на него свой мутный взгляд и глухо произнесла:
– Нет, у меня все плохо…
– Извините? – Жак все еще пребывал в растерянности, он понимал, что выбрал неудачное время для встречи, но пути назад уже не было, он сжал кулаки и спросил:
– Могу я вам чем-либо помочь?
Кей поднесла к кончику носа салфетку и, закусив губу, помотала головой:
– Нет… Спасибо. Я виновата…
Она вдруг спохватилась, будто что-то вспомнив, и, потяну за рукав Жака, прошептала:
– Пойдемте. У вас есть время?
Он не сопротивлялся и рассеянно проговорил:
– Ах, вот, пока не забыл… Я, собственно, хотел вам вернуть вашу вещь, вы забыли…
Кей посмотрела на клатч что-то соображая:
– Ах, да! Портрет. Этот злосчастный портрет!
Жак был удивлен такому эпитету:
– Портрет? С ним что-то не так? Вам не понравился?
Кей резко двинулась к выходу, на ходу бросая слова:
– Давайте выйдем отсюда, я хочу воздуха… Воздуха… Не хочу возвращаться в номер, я не знаю, как мне туда вернуться.
Перед отелем располагалась зеленая площадка со стрельчатыми кипарисами и одиноко скучающими столиками. Кей направилась к одному из них, села в кресло и закурила (что делала очень редко), теребя в руке зажигалку.
– Ему не понравился портрет, и я его отдала… – она на минуту замолчала… – Простите, я говорю невнятно, я сейчас все объясню. Не знаю почему, но мне хочется вам все рассказать. Может потому, что больше просто некому, или вы просто первый, кто встретился мне…
Жак видел ее волнение, и очень хотел успокоить:
– Не переживайте. Рассказывайте. Может, кофе, чай или что-нибудь крепкое?
– Да чай, горячий… И плед.
Жак на минуту отлучился и вернулся с рыжим пледом, в который Кей нырнула, показав из него только свою голову. Ее трясло.
Еще минуту спустя появился официант с чаем, круассанами и шоколадом.
