Мне несколько раз предлагали написать об Экспериментальной студии. Я этого не сделал. Страна пошла по другому пути, и наш опыт никак не мог быть использован в обстановке всеобщей криминализации, которая господствует в нашей сегодняшней экономике. Мне предлагали организовать студию, подобную Экспериментальной. Я, естественно, отказался: не умею играть краплеными картами и обязательно проиграю.
Сегодня, как ни больно мне вспоминать об окончании десятилетней истории нашей Экспериментальной студии, я знаю: десять лет борьбы и побед не пропали даром. Это была борьба за жизнь, и я горжусь этой борьбой и победами.
Остались фильмы – лучшие доказательства удачи эксперимента. Осталась память о нем.
И несмотря на то, что у любой медали есть своя обратная сторона, я уверен: если бы и Госкино в целом зависело от качества фильмов так же, как наша студия, мы могли бы ожидать расцвета кинематографии.
Сегодня же единственное, что я могу сделать, – поделиться опытом. Авось он кому-то понадобится.
Мне предложили постановку. Итальянцы приехали в Москву и сказали:
– Мы хотим снять прогрессивный фильм. Но в Италии нам на это денег не дают, поэтому мы решили предложить вам совместный проект, чтобы фильм наполовину финансировался в Советском Союзе. А режиссером пусть будет Чухрай.
Разумеется, для меня это было очень интересно. В то время итальянцы снимали очень хорошие фильмы. Мне захотелось понять, как работает итальянское кинопроизводство. Я согласился.
Первым делом я настоял, чтобы меня включили в соавторы сценария. По нашим условиям мне было известно, что без соавтора нельзя ничего изменять.
Когда сценарий был уже почти готов, исполнители главных ролей Орнелла Мутти и Джан Карло Джанини неожиданно сказали: «Вот в этом и в этом эпизодах мы сниматься не будем».
Я удивился:
– Почему?.. Вы же сами просили, чтобы я был сценаристом.
– Почитайте наш договор, – ответили они мне, – там сказано, что, если нам не нравятся какие-то реплики, мы их произносить не будем.
Что делать? Решаю обратиться к нашему министру кинематографии Ермашу.
Звоню ему из Италии и говорю:
– Я не знаю, как мне быть. Я написал сценарий, а они требуют другой!
Слышу в ответ:
– Да снимай, что они скажут, только скорее возвращайся!..
Ермаш в это время очень боялся: тогда, в случае если кто-нибудь не возвращался из-за границы, виноватым считался министр.
Я понял: придется выходить из положения самому. В меру возможностей стал бороться, а какие-то вещи переписывать заново.
Наконец, мы начали снимать. Однажды ко мне приходит продюсер и говорит:
– Знаешь что, вот этот, этот и этот эпизод мы снимать не будем.
Я удивляюсь:
– Почему?
– Потому что я получил сейчас от наших террористов записку о том, что они меня прикончат, если мы снимем такие эпизоды!
– Как же так!.. – говорю я. – Во-первых, там ничего нет про террористов, а во-вторых, ты же сам согласился на этот сценарий!
– Да... ну... понимаешь... Хочешь, я сейчас выброшусь из окна?!.
– Не устраивай мне этих итальянских штучек! – отвечаю я.
Опять звоню Ермашу: так и так. Ермаш снова говорит:
– Да снимай все, что они там скажут, только скорее приезжай!
Делать нечего, соглашаюсь и с этим...
Мой фильм «Жизнь прекрасна» дорог мне, как все мои картины. В нем нет ничего, за что мне было бы стыдно, – и с художественной и с моральной точки зрения. Но, к сожалению, его постигла беда большинства совместных фильмов – чаще всего они всегда были хуже несовместных. Во время работы происходила типичная ситуация: каждая сторона тянула одеяло на себя, а режиссер должен был как-то удерживать равновесие, стараясь при этом, с третьей стороны, решить еще и свои творческие задачи. Как правило, такая ситуация оборачивалась неудачей.
Закончив этот фильм, я дал себе слово: больше в совместных постановках я не участвую.
Давно окончилась война, уже были созданы фильмы «Баллада о солдате» и «Чистое небо», но я продолжал постоянно думать о ней (продолжаю и сегодня, постоянно!). Война была самым важным событием в жизни моего поколения. Мы – те, кто остались живы, – много сделали и после войны. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что мы совершили на фронте.
Мысль о внутренней сущности войны не покидала меня ни на минуту. Я много читал и наших источников, и наших союзников по антигитлеровской коалиции, и наших противников.
Фильм о Сталинграде я рассматривал как долг. Долг перед своими сверстниками, погибшими в боях за Сталинград, долг перед историей.
Наши политики и маршалы пишут, что под Сталинградом немецкие фашисты потерпели не только военное, но и моральное поражение. Я знаю, что это правда. Но эти слова повторяются так часто, что уже теряется и становится общим местом их смысл. Я хотел наполнить эти слова живым смыслом. Я хотел создать памятник победившему народу.
