Колин не ожидал, что ему удастся крепко заснуть в эту ночь, но ему не хотелось вылезать из постели. Предвкушение возможности полежать рядом с Мерседес, свернувшейся у него под боком, сознавая, что совсем недавно они были так близки, давало удивительно приятное ощущение. Он представлял, как будет смотреть на нее, спящую, и прислушиваться к ее тихому дыханию. Весь его предыдущий опыт и не допускал, что может случиться обратное.
Мерседес освободилась из легких объятий Колина, когда сама собой погасла лампа. Как только он заснул, она повернулась к нему лицом и долго лежала на боку, разглядывая его, поражаясь незащищенности, проступившей на мальчишески юном лице во время сна. Не было ни скептической, слегка загадочной улыбки, ни цинично поднятой брови. Нижняя челюсть расслабленно опущена, губы приоткрыты. На лоб упала прядь золотистых волос. Дважды она пыталась убрать ее, но та каждый раз возвращалась на место. В конце концов она оставила ее в покое. Его ресницы маленькими веерами лежали на щеках, и при ближайшем рассмотрении оказалось, что на концах они темные.
Мерседес бросила последний взгляд через плечо, стоя у письменного стола. Колин сладко спал. Она взяла оставленный для нее чек и поспешила к выходу. Если он проснется, то сразу исчезнет это его мальчишеское выражение лица. В эту ночь она не впервые задумалась над тем, как ребенок превращается в мужчину.
Со времени исчезновения графа его комната оставалась нетронутой, если не считать, что время от времени там вытирали пыль. Она нашла оба чемодана в гардеробе и быстро уложила в них одежду. Она не пошла в свою комнату одеваться, а вместо этого выбрала из графской одежды пару брюк, рубашку и пиджак и надела их. Чтобы брюки не спадали, она подпоясалась галстуком. Ей пришлось дважды подвернуть манжеты пиджака, чтобы не путаться в рукавах. Потом она свернула узлом волосы и упрятала их под шляпу, выбранную из графского гардероба. Конечно, никто не принял бы ее за графа Уэйборна, но если смотреть со стороны, она вполне могла бы сойти за мужчину.
Собрав чемоданы, она потащила их в кладовку, прихватив заодно и пару графских башмаков. Ее ноги были слишком малы, и она стучала бы при ходьбе в них по деревянному полу, как подкованная лошадь. Поэтому Мерседес не стала надевать их сразу. Сначала она взяла из кладовки хлеба, фруктов и сыра и уложила все это в чемодан. Она заранее решила для себя, что не будет брать ничего спиртного. Если это и был бунт, то совсем ничтожный, но Мерседес радовалась и малейшей возможности ослушаться приказа графа. Когда она укладывала дуэльные пистолеты, то взяла один и для себя. Вставив в него запал и зарядив его, она положила оружие в карман брюк.
Сверху из холла послышался громкий бой часов — пробило три. Мерседес не предполагала, что уже так поздно. Значит, какое-то время она проспала в объятиях Колина, как и он… Неужели он тоже просыпался и смотрел на нее? И у нее во сне было такое же, как и у него, беззащитное лицо? Оставалось надеяться, что это было не так. Мысль об этом вселяла в нее беспокойство. Ведь она не должна показывать Колину свою слабость.
Мерседес подхватила тяжелые чемоданы и направилась к черному ходу. Если бы она умела ездить верхом, то весь путь к заброшенному домику занял бы каких-нибудь десять минут. Но при таких набитых чемоданах и спадающих на ходу башмаках ей понадобилось на дорогу не меньше получаса.
Домик был пуст. И хотя дядя говорил, что навряд ли будет ждать ее. Мерседес вглядывалась в темноту, боясь, что он может сделать ей такой сюрприз. Она не стала медлить, чтобы он, не дай Бог, не застал ее здесь. Аккуратно сложив чек. Мерседес поместила его поверх буханки хлеба в одном из чемоданов.
Когда она вернулась обратно, ноги ее были стерты в кровь. Она сняла башмаки прямо на пороге и с ужасом осмотрела свои ступни. Нужно было срочно что-то делать, иначе придется хромать не один день.
Добравшись до своей спальни, Мерседес сняла одежду дяди и засунула ее в свой гардероб. Затем положила пистолет в один из башмаков и тоже убрала подальше. Потом она спокойно вернет все это на место. Вода, приготовленная для нее вечером, уже совершенно остыла, но Мерседес скинула ночную рубашку и отважно нырнула в лохань. Она сразу же почувствовала острую боль, но болели не столько ступни, сколько нежная кожа между ног, натертая широкими, не по размеру брюками. Другая, особая боль была внутри. Ее было не утолить никакой водой. Эта боль напоминала о том, что сегодня в тело Мерседес вторгся мужчина, и теперь это вторжение может повториться.
Мужчина.
Колин Торн.
Мерседес оперлась о край ванны и закрыла глаза. И только услышав скрежет открываемой двери, она с запозданием поняла, что забыла запереть ее. Человек, который только что занимал все ее мысли, теперь заполнял собой дверной проем.
— Это чтобы смыть следы от моих рук? — спросил он.
Глядя на него во все глазами, Мерседес покачала головой. И хотя вопрос Колина был обращен как бы в пространство, в его тоне она услышала раздражение. Мерседес невольно наклонилась вперед и подтянула колени к подбородку.
