– Прекрати наконец! – крикнула мама. – Это невозможно больше терпеть. Я не могу больше находиться в этом подвале. Ты доказала все, что хотела доказать.
– Что? Что я сумасшедшая? Ты думаешь, это я ударила Дэвида и…
– Дора, хватит! – Мама никогда еще на меня не кричала, но сейчас вышла из себя. – Еще одно слово на эту тему, и я запру тебя в клинике!
Слезы текли по ее красивому лицу, а во взгляде читалось отчаяние. То же самое отчаяние ощущала в этот момент и я. Но мы стояли по разные стороны баррикад.
– Я больше не могу, Дора, – сказала она. – Пойми же, в конце концов!
Потом мама побежала по коридору к выходу, и мы услышали ее шаги на металлической лестнице. Франк Норд положил руку мне на плечо.
– Постарайся поставить себя на ее место, – сказал он. – Она боится, что тебе снова стало плохо. В первую очередь потому, что сейчас она одна несет за тебя ответственность. Давай поговорим об этом завтра на приеме. Я назначу тебе время в первой половине дня.
Я снова вспомнила притчу о волке и ничего не сказала. Дьявол – а это был, конечно, он – снова опередил меня. Один только Дэвид мог подтвердить мои показания. Может даже, он воочию видел дьявола! И когда-нибудь сможет об этом рассказать. И назовет имя. По крайней мере, я на это сильно надеялась. Но пока я снова была одна.
Когда я ополоснулась под душем и основательно почистила зубы, чтобы избавиться от противного привкуса во рту, в дверь ванной постучали. Вошла мама. Она распустила свой лошадиный хвост, по бокам лица свисали длинные пряди, отчего ее заплаканные глаза не так привлекали к себе внимание.
– Пожалуйста, прими таблетки.
Она протянула мне стакан с водой и серебристый блистер, где оставались еще три таблетки. Мне нужно было попросить у доктора Норда очередной рецепт на нефарол.
– Мне жаль, что вчера так вышло, – сказала мамусик, опустившись на край ванны. – Я не хотела на тебя кричать.
Я кивнула и запила таблетки парой глотков воды.
– Пожалуйста, кара, не сердись на меня. – Мама взяла меня за руку. – Если ты… – Она остановилась, я видела, что ей трудно продолжать. – Я никогда тебе не рассказывала, но, думаю, пришло время рассказать. Надеюсь, ты поймешь, почему я так тревожусь о тебе.
– Это из-за Кая? – спросила я, садясь рядом с ней на бортик ванны. – Ты знаешь, что тогда…
– Нет, кара, – произнесла она тихо и погладила меня по щеке. – Это не имеет ничего общего с Каем. Не понимаю, почему ты винишь себя в его смерти. Для этого нет никаких оснований.
Я закусила нижнюю губу. Мне больше всего на свете хотелось, чтобы мамины слова оказались правдой.
– Нет, – продолжила мамусик, – речь о твоем дедушке, дорогая. О моем папе. Я его очень любила, как ты знаешь. Это был самый дружелюбный и тонко чувствующий человек, какого я когда-либо встречала. Видимо, от него тебе достался твой особенный дар.
– Да, я знаю. Ты мне это уже рассказывала. Дедушка тоже был синни.
Она слабо улыбнулась:
– Да, он тоже умел видеть цвета людей. Их настоящие цвета, как он это называл. К тому же он был страстным художником. Имей он в придачу ко всему еще и талант, стал бы знаменитым мастером. В этом вы с ним очень, очень похожи. Но… – Она посмотрела на свои ноги, стоявшие на синем кафельном полу с цветочным орнаментом, и продолжила: – В какой-то момент его дар вышел из-под контроля. Он постоянно твердил о красках, которые никто, кроме него, не видел. Они мерещились ему всюду. Хуже не придумаешь. Я была чуть старше тебя, и я не понимала, что происходит. Он говорил, что краски упали с неба и это злые краски. Отвратительные, злые краски, которые якобы хотели отравить нас. «Ты их видишь? – спрашивал он меня снова и снова. – Как ты можешь их не видеть? Они же стекают по стенам». Разумеется, я ничего не могла видеть. Эти краски существовали только в его голове.
Я посмотрела на нее с изумлением:
– Значит ли это, что дедушка сошел с ума?
– У него была опухоль мозга. Она развивалась очень быстро, оперировать было бесполезно. Он умер шесть недель спустя после того, как ее обнаружили.
Она заплакала, и я обняла ее рукой за плечи. До этого мы обсуждали только дедушкину жизнь, выращивание оливок, его особый дар, его живопись, но никогда не говорили о его смерти.
– Когда я в первый раз пришла к нему в больницу, на какое-то время мы остались в палате вдвоем, и он снова начал говорить о своих красках. Он настаивал на том, что они заливают все помещение, окружают его со всех сторон. «Ты ведь мне веришь? Веришь?» В конце концов я сказала «да». Не для того, чтобы его успокоить или сделать ему приятное, просто ради себя самой. Не могла больше этого выносить. До сих пор упрекаю себя в этом. Когда вошла палатная сестра, дедушка закричал, что он здоров и хочет тотчас же уйти, ведь его дочь тоже способна видеть краски.
Она обняла меня в ответ и заплакала еще сильнее. Несколько минут мы сидели, молча обнявшись на краю ванны. Потом мама заглянула мне в глаза:
