– Еще как пробовал! – воскликнул он с горечью. – Всю вторую половину дня упорно бродил от дома к дому и спрашивал, не живет ли здесь миссис Мак-Куэй? В большинстве случаев хозяин вместо ответа захлопывал двери перед самым моим носом. Я обратился к полицейскому, думал, он что-нибудь посоветует, а тот идиот только расхохотался. Я так рассвирепел, что поставил ему фонарь под глазом и должен был удирать. Теперь меня, наверно, ищут.
Потом я пошел в ресторан, – мрачно продолжал он, – попробовал уговорить хозяйку отпустить мне в долг порцию жаркого. Но она сказала, что не раз уже слыхала подобные басни, и при всех выгнала меня вон. Я думаю, что утопился бы, если б не встретил тебя.
Переодевшись в сухое платье и поужинав, он немного успокоился, но дело оказалось сложнее, чем можно было подумать. Их лондонская квартира была закрыта, и родственники его жены уехали путешествовать за границу. Ему даже некому было написать письмо, с уверенностью, что оно будет переслано жене: он не знал точно, с кем она переписывается. Вряд ли им было суждено в ближайшее время встретиться на этом свете. И хотя он, бесспорно, любил свою жену и хотел ее отыскать, мне показалось, что он ожидал этой встречи, если ей вообще суждено было состояться, без особенно радостных предчувствий.
– Ей все это покажется странным, – бормотал он задумчиво, сидя на краю кровати и медленно снимая носки. – Ей, несомненно, все это покажется странным.
На следующий день, то есть в среду, мы отправились к адвокату и изложили ему обстоятельства нашего дела. Он навел справки у всех, кто в Скарборо сдает внаем меблированные комнаты, и в четверг днем Мак-Куэй, подобно герою салонной пьесы, был в последнем акте возвращен в свой дом к своей жене.
При следующей встрече с Мак-Куэем я спросил, что ему сказала жена.
– О, почти все то, что я ожидал, – ответил он.
Но что именно он ожидал, он так мне и не рассказал.
– Неужели вы тот самый мистер N?
В ее глубоких карих глазах я прочел радостное изумление, к которому примешивалась боязнь ошибиться. Она переводила взгляд с меня на моего приятеля, только что познакомившего меня с ней, и в ее чарующей улыбке недоверие уступало место надежде.
Он, смеясь, подтвердил, что я действительно являюсь «тем самым, единственным, неповторимым», и удалился, оставив нас вдвоем.
– А я почему-то представляла вас таким степенным, уже немолодым, – сказала она с очаровательной улыбкой и прибавила тихим, мягким голосом: – Я очень рада познакомиться с вами, искренне рада.
Слова эти могли показаться обыкновенной светской любезностью, но зато голос ее ласковым теплом проникал в самую душу.
– Садитесь около меня, мне так хочется, чтобы вы поговорили со мной, – сказала она, давая мне место рядом с собой на маленьком диванчике.
Я неловко сел рядом с нею, чувствуя легкий шум в ушах, как бывает после лишнего бокала шампанского. В ту пору я еще делал первые шаги в литературе. Одна маленькая книжка рассказов плюс несколько очерков и критических заметок, появившихся в малоизвестных журналах, составляли весь мой вклад в текущую английскую литературу. И вдруг оказывается, что я уже нечто, что очаровательные женщины знают обо мне, приходят в восторг от знакомства со мной, – какое волнующее открытие!
– Неужели действительно вы автор этой умнейшей книги, – продолжала она, – и всех этих блестящих статей в журналах и газетах? Ах, какое наслаждение быть таким остроумным!
Тут она вздохнула с кокетливым сожалением, и этот вздох отозвался в моей груди. Стремясь утешить ее, я начал бормотать какой-то вымученный комплимент, но она прикосновением веера остановила меня. Потом я был ей очень благодарен за это: подобные вещи следует выражать совсем иначе.
– Я знаю, что вы собирались мне сказать. Но не говорите ничего, – рассмеялась она. – К тому же кто знает, как толковать ваши слова. Ведь вы такой насмешник!
Я постарался придать своему лицу такое выражение, будто я способен насмехаться над кем угодно, только не над нею.
Ее рука, с которой она сняла перчатку, на мгновение задержалась на моей руке. Продлись это еще мгновение, и я бы бросился перед ней на колени или стал бы на голову у ее ног, одним словом, разыграл бы дурака на глазах у всех. Но ее движения были рассчитаны до малейших долей секунды.
–
