На ней был наряд горных басков с красным платком на голове и с черным бархатным с золотом корсажем. Она сказала мне несколько слов на нашем наречии, пожелала мне долгой жизни и исполнения всех моих желаний. Я молчал, не находя слов, чтобы ответить ей, и только протянул руки, чтобы обнять ее; но она вместо того, чтобы подставить мне свои щеки, наклонила голову и подставила мне лоб, покраснев, как молоденькая девушка; рука ее дрожала в моей руке.
Никто в доме не любил Орсолы, кроме меня, который, может быть, больше желал обладать ею, чем любить; однако, несмотря на это нерасположение, никто не мог удержаться от похвал этой красоте, которой национальный костюм придавал своеобразную прелесть. Я чувствовал себя настолько взволнованным, что ушел в свою комнату, чтобы мое волнение не было замечено. Я сидел там уже несколько минут впотьмах, при слабом отблеске камина, как вдруг услышал шаги Ореолы, приближающейся к моей комнате, и когда дверь комнаты отворилась, я увидел ее в ее восхитительном наряде, освещенную светом свечи, которую она держала в руке.
Она увидела меня и сделала движение, как будто не ожидала застать меня тут, но после минуты удивления она подошла к моей постели и, как делала обыкновенно, стала снимать одеяло, чтобы оправить постель…
– О, отец мой! Отец мой! – шептал больной. – С этой минуты началась моя преступная жизнь! С этой минуты Бог отвернулся от меня, и я принадлежу демону!..
Жерар опять упал на свои подушки, а доминиканец из боязни, чтобы эта исповедь не прервалась вместе с силами больного, не колеблясь, дал умирающему вторую ложку эликсира, чтобы который уже раз поддержать его силы.
На этот раз питье действовало медленнее. После минутного забытья больной пришел в себя, сделал над собою заметное усилие и продолжал:
– С этого дня Орсола приобрела надо мною такую власть, что я совершенно лишился всякой самостоятельности и через несколько дней принадлежал ей и душой, и телом. Я не имел более ни власти, ни охоты приказывать, а только слепо повиновался ей. И хоть бы раз осознал я всю унизительность этого положения! Хоть бы раз пришло мне в голову перегрызть опутавшую меня сеть! Но сеть эта казалась мне золотой, а уверенность, что я могу свободно жить в ней, не допускала во мне даже желания освободиться от нее!
Так прожил я года два в тюрьме, казавшейся мне за́мком, в этом аду, который был для меня раем. В опьянении от любви этой женщины я постепенно утрачивал все честные мысли и добродетельные наклонности. Если бы я знал, к чему все это приведет, то, может быть, постарался бы воспротивиться, но я шел вперед с закрытыми глазами, не имея понятия ни о дороге, по которой шел, ни о цели, к которой меня влекли.
Изредка мучали меня угрызения совести, но Орсола обладала способностью усыплять эти мимолетные про буждения. Я жил как бы под влиянием могучих, неотразимых тайных чар, обаяние которых испытывали на себе в древности все несчастные, попавшие во власть вол шебницы Цирцеи.
В искусстве любить эта женщина была истинной чародейкой. Ее ласки действовали как опьяняющий напиток, который постоянно восстанавливает и силу, и жажду. Из каких трав приготовляла она свое питье? Какие слова шептала над ним? В какой день месяца, в который час ночи варила она его и какого бога заклинала? Этого я не знаю, но я упивался этим напитком с восторгом. Опаснее всего было то, что она придавала моему рабству вид могущества, а моей слабости – вид силы. Она всецело забрала меня в свои руки, распоряжалась мной, как рабом; но мне все-таки казалось, что я владею всей силой воли, а она повинуется мне.
Когда Орсола поняла, что окончательно овладела мною, то дала мне это почувствовать не сразу. Она заставляла меня исполнять свои маленькие капризы, а сама как бы удивлялась, что я соглашаюсь на все ее требования, не имевшие, по-видимому, никакого смысла для нее самой.
Так прошло два года, после которых она почувствовала себя полной властительницей моей воли.
Впрочем, иногда, сознавая ее власть над собою, я спрашивал себя, какая могла быть цель у этой женщины? Мне было ясно, что она хотела стать моей женой. Но эта мысль не пугала меня. Наоборот, я считал ее лучше и выше себя. Она была тоже из крестьян, как и я. Правда, я был богаче ее, но я был обязан этим только случаю. Зато она была хороша и обязана этим только Богу. Я приносил в приданое деньги, а она… она сулила радость, счастье, главное – сластолюбие, которое я с некоторых пор считал единственной целью своей жизни.
